Стены в их коридоре, конечно, выкрашены под мрамор, Лурса был в этом уверен, перед каждой дверью половичок, а эти скоты из полиции, которые всегда кажутся почему–то слишком громоздкими, непременно оставляют на паркете следы своих мокрых сапожищ.
Фина начала оправлять постель. Лурса снял с вешалки свое не просохшее после вчерашней ночи пальто, взял котелок. На дворе стоял пронизывающий холод, как в пещере, и иной раз среди множества совершенно одинаковых капель, барабанивших по крышам домов, попадались какие–то особенно крупные и злые.
Итак, первой мыслью г–жи Маню было пойти за Николь. Чтобы ее упрекать? Конечно нет! И тем не менее в глубине души она, мать этого мальчика и к тому же стоящая на общественной лестнице бесконечно ниже, чем Лурса, она, г–жа Маню, не может не считать Николь ответственной за эту катастрофу.
Как, должно быть, стыдно было ей идти по своей улице, по своему кварталу! Она шла и плакала, говорила сама с собой вслух. Умоляла Николь вмешаться.
И обратно они шли вдвоем. Шли защищать Эмиля, оставив его, спящего Людоеда, под охраной Карлы.
Тут только Лурса понял смысл письма, полученного от прокурора, письма, которое не было, в сущности, официальной повесткой:
«Дорогой друг,
Мне сообщили, что Вас невозможно поймать по телефону. Не соблаговолите ли Вы срочно зайти в прокуратуру?
Жду Вас».
Письмо было подписано Рожиссаром, и Лурса отметил, что прокурор постарался написать письмо как можно суше.
Адвокат вовсе не собирался хорохориться. И не думал о том, как должен себя вести. Однако, когда он проходил через приемную, где толпились посетители и его коллеги–адвокаты в мантиях, он против собственной воли зашагал с таким видом, с каким идет человек, которого ждут враги и который решил ввязаться в бой. Ссутулившись, засунув руки в карманы, он, тяжело ступая, стал подниматься по лестнице.
Не доходя до лестничной площадки, он заметил двух женщин, которые сидели на скамейке, прислонившись к выкрашенной в неопределенно–зеленый цвет стене; так как он поднимался, ему сначала бросился в глаза подол черной юбки и ботинки на пуговицах, принадлежавшие г–же Маню, матери Эмиля; она держала в руке носовой платочек, а ее соседка, которой могла быть только Николь, сжимала эту руку с платочком не столько нежным, сколько машинальным жестом.
Г–жа Маню не плакала, но, видно, уже наплакалась вволю, и в глазах ее застыло растерянное выражение. Тут же ждал своей очереди какой–то старичок, а на соседней скамейке между жандармами сидел бродяга.
Лурса поднялся на самый верх, прошел мимо двух женщин, даже не оглянувшись на них, без стука открыл дверь прокурорского кабинета.
Он удачно избежал сцены в коридоре, и то уж слава Богу! В полутемном кабинете находились двое — на фоне окна видны были два темных силуэта, и оба обернулись одновременно, как по команде.
— Наконец–то! — не удержался Рожиссар, направляясь к письменному столу и подвигая себе стул.
Вторым оказался Дюкуп, какой–то особенно крысоподобный, и Лурса заметил, что оба с умыслом стараются держаться подальше от него, иначе им пришлось бы подавать ему руку.
— Садитесь, Эктор. Держу пари, что я вас разбудил.
При всем желании Рожиссар не мог обращаться к Лурса иначе как по имени, коль скоро они состоят в родстве и даже росли вместе. Зато он отыгрался за это послабление, подпустив шпильку в конце фразы. С той же целью он принял важный вид и с преувеличенным вниманием стал копаться в бумагах, словно перед ним находился обычный преступник, которого следует поначалу хорошенько запугать.
А Дюкуп остался стоять в позе постороннего зрителя, которому известен весь ход спектакля и который заранее предвкушает удовольствие.
— Я очень огорчен тем, что произошло. Даже больше чем огорчен. Я не желаю от вас ничего скрывать и прошу вас не разглашать того, что я вам сейчас скажу: вчера вечером я позвонил в министерство и попросил у них совета, заметьте, впервые за все годы моей работы!
Весь этот город, все эти крыши, которые сечет дождь, мокрые следы на полу в кулуарах суда, две женщины на скамейке… А Эмиль? Ясно, в каком–нибудь мерзком закутке этой твердыни правосудия он ждет допроса в обществе полицейского.
— Разумеется, я вызвал вас неофициально. Мы с Дюкупом считаем необходимым с вами проконсультироваться или хотя бы держать вас в курсе дела. Так вот, вчера Дюкуп долго допрашивал сына Доссена, и я сам присутствовал на допросе, вернее, на части допроса. Вы его знаете, ведь он ваш племянник. Признаюсь, мне от души жаль беднягу. Я не раз с ним встречался у них в доме на обедах. Он производил на меня впечатление хрупкого, болезненного юноши, удивительно нежного, даже руки и глаза у него девичьи. В кабинете Дюкупа, который, надо сказать, вел допрос весьма деликатно, ваш племянник проявил прямо–таки болезненную чувствительность, так разнервничался, что я уже думал было вызвать врача. Сначала он долго не сдавался, а потом заговорил.
