Кристофер рассердился, узнав, что я наняла нового грума. Пустая женская расточительность, сказал он, потому что у меня было всего четыре лошади. Я объяснила ему, что у меня есть деньги на то, чтобы нанять и содержать Джейми, что было чистой правдой, хотя это были монеты из кошелька Ее Величества. Я сказала ему, что никому не удается отогнать смерть от своих дверей, поэтому постоянная торговля пропитанными воском саванами, погребальными свечами и свечами для мессы дает возможность платить Джейми.
Хотя мы делаем и продаем больше погребальных свечей, чем праздничных, сейчас всем хотелось рождественских свечей, чтобы осветить рождественское полено в очаге, так что свечная торговля процветала. Наш собственный очаг наверху источал не только древесный дым, но и ароматы плюща, лавра, розмарина и магнолии. Гирлянды остролиста свисали с каминной полки, обвивали лестничные перила, а наше огромное рождественское полено весело потрескивало каждую ночь. Но как мне хотелось забыть припев из рождественской песни, которую мы часто пели. Казалось, он преследует меня, предупреждает, что должно случиться нечто ужасное:
Неужели тот злодей, что убил Фиренце, подобно злому духу, все еще кружит около моих ярко освещенных лавки и дома? Или стоит здесь, среди кучки зрителей? Ее Величество, которая сейчас временно находится в Виндзорском дворце, очевидно, в это верит, иначе бы она не прислала Джейми. Неужели и она время от времени оглядывается, как я, и смотрит в окно, и кипит от гнева, что кто-то убил ее царственных братьев? Как бы мне хотелось, чтобы король не посылал Ника с принцем Артуром и принцессой Екатериной в этот далекий, дикий Уэльс! Зачем им там такая многочисленная охрана? Я насчитала чуть ли не шестьдесят человек, когда мы с сыном ходили помахать на прощание Нику, покидавшему город вместе со свитой принца.
Я вздохнула, когда пьеса кончилась и люди в париках, изображавшие ангелов, затрубили в трубы, а все зрители зааплодировали. Интересно, Ник уже добрался до Уэльса? Я почти нигде, кроме Лондона, не была, а мне хотелось повидать мир, как мой отец. Но вот чего мне совершенно не хотелось видеть, так это приближающегося Кристофера. В руке он держал корону волхва, лицо его горело страстью.
– Давай поднимемся к тебе, – сказал он с улыбкой и, взяв меня за руку, потянул к дому. – Нам надо побыть одним, прежде чем соберутся все. У меня есть для тебя подарок.
Неизменный, подумала я, рубиново-красный, вполне сочетавшийся с гранатовым ожерельем, которым я так дорожу.
– Кристофер, мне жаль, что я не дала тебе определенного ответа раньше, но ведь ты ничего не хотел слушать, – начала я, когда он тащил меня через лавку и вверх по увитой остролистом лестнице и затем по коридору, ведущему в комнату.
Это здесь я расхаживала ночами, когда весь дом погружался в тишину, а кругом горели свечи, расхаживала, беспокоясь о безопасности Ника и о своей собственной или пытаясь решить, когда лучше объявить Кристоферу, что я не могу выйти за него. Боже мой, конечно, я немного трусила, потому что он не один раз повторял, что его ручательство за меня избавило меня от настойчивых расспросов констебля о моих взаимоотношениях с Робертом Фиренце: «Я ведь знал наверняка, что между вами не было ничего неподобающего!» – говорил он, подчеркивая каждое слово.
– В последнее время в моей жизни столько всего произошло, что, должна сказать тебе, я не готова выходить замуж, – сказала я ему. – Ни за тебя, ни за кого иного.
– Тогда давай назначим день и месяц, чтобы ты могла привыкнуть к этой мысли.
– Ты великодушен и добр, но я не могу дольше откладывать свой отказ. Это нечестно по отношению к тебе.
– Черт подери, действительно нечестно, – сказал он. Мне редко приходилось слышать, чтобы он ругался. Он так крепко стиснул мою руку, что я вздрогнула. Он потащил меня еще быстрее.
– Ты понимаешь, с какой стороны у тебя хлеб намазан маслом? Какие выгоды в Гильдии сулит тебе союз со мной? Неужели что-то было у тебя с этим весельчаком итальянцем, ведь вы, художники, всегда болтали о каких-то тонах и красках? Притом в моем собственном доме, когда я оставлял вас одних?
– Конечно нет. Пусти меня. Ты делаешь мне больно…
– Не пущу. Это ты сделала мне больно. Все узнáют, что ты меня отвергла, и это не пойдет на пользу моей репутации! Или ты одаривала своей благосклонностью кого-то во дворце, когда резала свои хорошенькие свечки?
– Дворец ушел в прошлое, – твердо сказала я, стряхивая его руку и поворачиваясь к нему лицом в коридоре у входа в комнату, где в очаге потрескивало рождественское бревно. Сьюзен, наша служанка, присматривавшая за огнем, убежала из комнаты, прежде чем я успела обратиться к ней.
