…Я видел Разум. Я вижу, но не могу поверить! Они такие же, как мы. Они… прекрасны, — казалось, Канов не находил слов. Вдруг его голос дрогнул. — Господи, какая прелесть… кажется, разгерметизация… Астероид. Я всё забыл, не успел увернуться… Но я видел!..
«А не мог ли Канов умереть от радости? Ведь чьё сердце вместит и сразу воспримет такое событие? Да нет же. В сообщении ясно сказано — „Не успел увернутся“. Не успел… Но Канов не из тех, кто в космосе ворон считает. Он ещё успел передать, что засмотрелся. Здесь, наверное, и прячется ниточка. Ниточка, которая связывает его неожиданное открытие и трагическую неосмотрительность. Но что можно увидеть, чтобы проглядеть собственную смерть?»
Ребята опять заспорили. Меня это злит. Ведь они тоже теряются в догадках, страдают от неизвестности и всё же пытаются бодриться, отстаивают свою абсолютно «точную» гипотезу происшедшего.
— Верно, — не удерживаюсь я. — Всё верно. Люди всегда искали во Вселенной разум. Сначала мечтали и строили гипотезы. Потом появились энтузиасты и начали поиск жизни среди звёзд. Фактов, конечно, никаких не было. Ни тогда, ни теперь. Но теперь мы за дело взялись всерьёз. Планомерно прочёсываем Вселенную и… заведомо безрезультатно, потому что каждый придерживается собственной теории контакта, которую придумал в соответствии со своей, так сказать, профессиональной принадлежностью. Каждый заглядывает только в свою щёлку и только через неё собирается увидеть собрата по разуму. А собрат этот, быть может, неотступно близок. К нему только нужно обратиться по-людски, то есть с каких-то общечеловеческих позиций. У меня всё!
Неожиданная моя речь произвела впечатление… Правда, больше своей эмоциональной стороной, чем содержанием.
— М-да, — покрутил головой Сергей.
— Мальчик растёт, — глубокомысленно изрёк Тэтэ — Тимофей Трошин.
— И начинает пробовать свой неокрепший голос, — добавил Володя.
А Рая рассмеялась.
— Кто же тот гений, — спросил Володя, — который может утверждать, что выступает с общечеловеческих позиций? То есть от имени всего человечества?
У него поразительная способность говорить резкости или, вернее, высвечивать в любом деле такие стороны, о которых присутствующие предпочитают молчать. Если честно, то с любой их критикой я заранее согласен. Все трое — мировые ребята. В душе я считаю их лучшим экипажем из тех, что ходят на космоботах поисковой группы «Разум». Когда-то наша группа называлась «Контакт». Шли годы. Контактов всё не было и не было. И постепенно даже самые пылкие романтики поняли: главное — отыскать мыслящих. Или хотя бы какие-то их следы. Пока этого не случилось, о контактах смешно даже говорить. Что касается ребят, то волей-неволей каждый из них примкнул к сторонникам какой-нибудь популярной теории о том, каким образом разум может оповестить о себе, оставить эти злополучные, неуловимые «следы».
Более или менее самостоятельной оказалась теория самого тихого из нас — Сергея. Он предложил модель трёх миров — без органической жизни, с жизнью, но без разума и разумный мир (по его мнению, мыслящие существа должны обязательно внести в природу пусть малозаметные и зашифрованные, но при окончательной разгадке глобальные изменения) — и пытался установить корреляционные связи своих моделей с реальными мирами. Тэтэ, этот строгий эмпирик, верил не в теории, а в старую, обнадёживающую притчу: «Кто ищет, тот всегда найдёт». Володя выявлял малейшие следы рациональности, то есть геометрически проявившейся целесообразности. Его блестящий ум систематика и математика-аксиоматиста обладал редкой интуицией. Какого бы геометрического языка ни придерживались другие мыслящие существа, Володя наверняка разгадал бы его законы в любых случайных лишь для постороннего взгляда проявлениях. Ребята носились со своими теориями, часто до одури спорили, и каждый пытался обратить меня, зелёного практиканта, в свою веру. Но в каждой из них меня что-нибудь не устраивало — неопределённость Серёжиной, фатализм Тэтэ и бездуховность Володиной. Я искал свою точку зрения, но без особого успеха.
Мы поднимаемся на смотровую палубу, и я в который раз пытаюсь уловить «чудное мгновение». Меняю фломастеры и карандаши, хватаюсь за пастели. Но напрасно. Рая никудышный натурщик. Её изменчивое, летучее, «родниковое» лицо никак не даётся. Отблески чувств и перемены настроения вспыхивают на нём неожиданно и гаснут, словно фейерверки.
— Ты слишком своеобразный художник, — заявляет через Рая. — Расскажи лучше о Сикейросе. Ведь стереокопии в твоей каюте — это его росписи?
— Его. — Я помолчал, представив могучий и властный полёт красок Сикейроса. — Он был внуком солдат поэта. Вся судьба его — это движение и рост. В Мексике в XX веке Давид Альфаро стал солдатом революционной армии. Потом в Испании уже полковником, командиром интербригады.
— Это биография военного, а не художника, — задумчиво заметила Рая.
