События послевоенных лет перевернули всю жизмь Фумиэ. В 1948 году Уэхара был приговорён военным судом к тюрыме за нарушение закона, запрещающего учителям и другим государственным служащим участвовать в политических движениях. И Фумиэ, которая ещё во время войны оставила преподавательскую работу, пришлось думать о том, как бы прокормить семью. Сначала она шила для продажи одежду, затем ходила из района в район и сбывала контрабандный рис. А трое маленьких детей оставались дома одни. Полиция то и дело отбирала у неё рис, и в конце концов Фумиэ пришлось заняться торговлей квашеной редькой. Она вставала до рассвета, погружала товар на коляску, прицепленную к велосипеду, и целыми днями разъезжала по Кагосима в поисках покупателей. После того как Уэхара отбыл срок наказания и вышел из тюрьмы больным туберкулёзом, они решили всей семьёй уехать в Токио…
В пять часов рабочий день заканчивался, и Фумиэ собиралась уже идти домой, когда в контору, с опаской озираясь по сторонам, вошёл Пак Тхай Вон, кореец, скрывающийся от принудительной репатриации. Воротник его пальто был поднят, мягкая шляпа глубоко надвинута на лоб.
У высокого, широкоплечего, закалённого физическим трудом Пака было скуластое с грубой обветренной кожей лицо, которое легко выдавало в нём корейца. Фумиэ давно нравились его крупная мужественная фигура и смелый характер. Пак Тхай Вон был руководителем одной нелегальной организации.
Столкнувшись с Паком лицом к лицу у самого выхода из конторы, Фумиэ улыбнулась. Он же оторопело уставился на неё широко открытыми глазами, очевидно, не сразу узнав. Но тут же лицо его расплылось в приветливой улыбке.
— А-а, это вы!.. — пробасил он.
В его тоне было столько неподдельной радости, что Фумиэ вспыхнула. Она казалась совсем крошечной рядом с этим, чуть не вдвое выше неё, мужчиной, загородившим ей дорогу. Она вдруг как-то странно напряглась вся, у неё перехватило дыхание. Дрогнувшим голосом Фумиэ произнесла:
— Какими судьбами? Как хорошо, что вы живы-здоровы! Ведь вы уже с полгода не показывались. Я даже беспокоиться стала, не случилось ли с вами чего.
— Пока в-в-всё в порядке, — и Пак засмеялся, привычным жестом шлёпнув себя рукой по толстой, как у буйвола, шее. Он с детства знал японский язык, говорил очень быстро, но иногда заикался.
Его громкий голос, массивная фигура, дышащая могучей силой, и диковатое лицо действовали на Фумиэ, как крепкое вино. Вспомнив, что жена Пака на десять с лишним лет моложе мужа и на вид ещё совсем девочка, Фумиэ почувствовала, что завидует ей.
— Вас так давно не видно, что я уже стала волноваться… — начала было Фумиэ, но вдруг сконфузилась, покраснела и замолчала.
Пак Тхай Вон не заметил состояния Фумиэ и ответил таким зычным голосом, будто она находится не рядом с ним, а где-то очень далеко:
— Ж-жив-то я жив… Да вот дела у меня н-неважные, туго приходится…
И он снова хлопнул себя по шее большой сильной рукой, пожал плечами и горько усмехнулся. Фумиэ поспешила распрощаться:
— Ну, берегите себя, смотрите не попадайтесь… Ведь вам грозит тюрьма или фронт…
— Спасибо. Вам тоже желаю в-всего хорошего.
Пак протянул Фумиэ могучую руку. Она без колебаний вложила в неё свою. Его ладонь была широкой, с жёсткой дубленой кожей, а рукопожатие — сильное, как судорога. Фумиэ снова кровь ударила в голову. Пак выпустил руку Фумиэ и, бросив рассеянный взгляд, вошёл в контору. А Фумиэ засунула руку в карман и, всё ещё чувствуя крепкое рукопожатие Пака, вышла на улицу. «И как это я не научилась владеть собой», — ругала она себя.
На улице резко похолодало. Фумиэ сразу же озябла и машинально наглухо застегнула пальто. Уставившись в землю, она медленно побрела к стоянке автобуса. «Почему я так смущаюсь в присутствии Пака, почему он меня так волнует? — думала она. — Ведь он относится ко мне просто по-товарищески». Но в её жилах текла южная кровь, такая же горячая, как солнце её родины.
Когда Фумиэ подошла к остановке, автобус быстро удалялся, оставляя за собой газолиновый дымок. Она рассеянно глядела вслед машине. Тревога не покидала её. Она почувствовала себя совершенно обессиленной. Автобус скрылся — теперь придётся ждать целых тридцать минут. Время будто остановилось. Фумиэ бродила туда и обратно по тесной окраинной улочке, по обе стороны которой тянулись зеленные и мясные лавки, булочные, магазинчики, торгующие солёными овощами. Навстречу ей в вечерних сумерках плыли огни, вырывая из мрака то один, то другой дом и освещая Фумиэ. Лицо её всё ещё пылало от вол-нения. Ей хотелось и петь и говорить одновременно. «Я прямо, как молоденькая!» — с укором думала она.
Чистота и целомудрие в ней странно сочетались с горячностью. Но она умела взглянуть на себя со стороны и вовремя вспомнить о своём возрасте.
Фумиэ остановилась возле цветочного магазина и загляделась на выставленные в витрине букеты оранжерейных цветов. «Эти растения были раньше сплошь зелёными, а теперь они покрыты такими яркими алыми цветами, будто цветы эти прежде где-то прятались внутри», — подумала она, и её вновь захлестнула волна страсти.
