– Ну, на что я им? – сказала мать.
Николай, помахивая кистью руки перед глазами, уверенно сказал:
– У меня есть нюх. К тому же вы могли бы помочь Людмиле, а? Идите-ка подальше от греха…
Возможность принять участие в печатании речи сына была приятна ей, она ответила:
– Коли так – я уйду.
И, неожиданно для себя самой, сказала уверенно, но негромко:
– Теперь я ничего не боюсь, – слава тебе, Христе!
– Чудесно! – воскликнул Николай, не глядя на нее. – Вот что – вы мне скажите, где чемодан мой и мое белье, а то вы забрали все в свои хищнические руки, и я совершенно лишен возможности свободно распоряжаться личной собственностью.
Саша молча жгла в печке обрывки бумаг и, когда они сгорали, тщательно мешала пепел с золой.
– Вы, Саша, уходите! – сказал Николай, протянув ей руку. – До свиданья! Не забывайте книгами, если явится что-нибудь интересное. Ну, до свиданья, дорогой товарищ! Будьте осторожнее…
– Вы рассчитываете надолго? – спросила Саша.
– А черт их знает! Вероятно, за мной кое-что есть. Ниловна, идите вместе, а? За двоими труднее следить, – хорошо?
– Иду! – ответила мать. – Сейчас оденусь…
Она внимательно следила за Николаем, но, кроме озабоченности, заслонившей обычное, доброе и мягкое выражение лица, не замечала ничего. Ни лишней суетливости движений, никакого признака волнения не видела она в этом человеке, дорогом ей более других. Ко всем одинаково внимательный, со всеми ласковый и ровный, всегда спокойно одинокий, он для всех оставался таким же, как и прежде, живущим тайною жизнью внутри себя и где-то впереди людей. Но она знала, что он подошел к ней ближе всех, и любила его осторожной и как бы в самое себя не верящей любовью. Теперь ей было нестерпимо жаль его, но она сдерживала свое чувство, зная, что, если покажет его, Николай растеряется, сконфузится и станет, как всегда, смешным немного, – ей не хотелось видеть его таким.
Она снова вошла в комнату, он, пожимая руку Саши, говорил:
– Чудесно! Это, я уверен, очень хорошо для него и для вас. Немножко личного счастья – это не вредно. Вы готовы, Ниловна?
Он подошел к ней, улыбаясь и поправляя очки.
– Ну, до свиданья, я хочу думать – месяца на три, на четыре, на полгода, наконец! Полгода – это очень много жизни… Берегите себя, пожалуйста, а? Давайте обнимемся…
Худой и тонкий, он охватил ее шею своими крепкими руками, взглянул в ее глаза и засмеялся, говоря:
– Я, кажется, влюбился в вас, – все обнимаюсь!
Она молчала, целуя его лоб и щеки, а руки у нее тряслись. Чтобы он не заметил этого, она разжала их.
– Смотрите, завтра – осторожнее! Вы вот что, пошлите утром мальчика – там у Людмилы есть такой мальчуган, – пускай он посмотрит. Ну, до свиданья, товарищи! Все хорошо!..
На улице Саша тихонько сказала матери:
– Вот так же просто он пойдет на смерть, если будет нужно, и так же, вероятно, немножко заторопится. А когда смерть взглянет в его лицо, он поправит очки, скажет – чудесно! – и умрет.
– Люблю я его! – прошептала мать.
– Я удивляюсь, а любить – нет! Уважаю – очень. Он как-то сух, хотя добр и даже, пожалуй, нежен иногда, но все это – недостаточно человеческое… Кажется, за нами следят? Давайте разойдемся. И не входите к Людмиле, если вам покажется, что есть шпион.
– Я знаю! – сказала мать. Но Саша настойчиво прибавила:
– Не входите! Тогда – ко мне. Прощайте пока!
Она быстро повернулась и пошла обратно.
Через несколько минут мать сидела, греясь у печки, в маленькой комнатке Людмилы. Хозяйка в черном платье, подпоясанном ремнем, медленно расхаживала по комнате, наполняя ее шелестом и звуками командующего голоса.
В печи трещал и выл огонь, втягивая воздух из комнаты, ровно звучала речь женщины.
– Люди гораздо более глупы, чем злы. Они умеют видеть только то, что близко к ним, что можно взять сейчас. А все близкое – дешево, дорого – далекое. Ведь, в сущности, всем было бы выгодно и приятно, если бы жизнь стала иной, более легкой, люди – более разумными. Но для этого сейчас же необходимо побеспокоить себя…
Вдруг, остановясь против матери, она сказала тише и как бы извиняясь:
– Редко вижу людей и, когда кто-нибудь заходит, начинаю говорить. Смешно?
– Почему же? – отозвалась мать. Она старалась догадаться, где эта женщина печатает, и не видела ничего необычного. В комнате, с тремя окнами на улицу, стоял диван и шкаф для книг, стол, стулья, у стены постель, в углу около нее умывальник, в другом – печь, на стенах фотографии картин. Все было новое, крепкое, чистое, и на все монашеская фигура хозяйки бросала холодную тень. Чувствовалось что-то затаенное, спрятанное, но было непонятно где. Мать осмотрела двери – через одну она вошла сюда из маленькой прихожей, около печи была другая дверь, узкая и высокая.
– Я к вам по делу! – смущенно сказала она, заметив, что хозяйка наблюдает за нею.
– Я знаю! Ко мне не ходят иначе…
Что-то странное почудилось матери в голосе Людмилы, она взглянула ей в лицо, та улыбалась углами тонких губ, за стеклами очков блестели матовые глаза. Отводя свой взгляд в сторону, мать подала ей речь Павла.
– Вот, просят напечатать поскорее…
