– А к тому клоню, что многие воины мои, да и твои, сложат свои головы в битве в чистом поле… А я не хочу пролития русской крови… – сказал с придыханием Андрей и почувствовал, что попал в самую точку: его собеседник, мужественный воевода Овчина тоже был против пролития понапрасну русской крови. – У меня есть идея, как избежать кровопролития…
– Как же?.. – все так же угрюмо и недоверчиво поинтересовался воевода и тряхнул головой, чтобы сосредоточиться на непонятных пока ему речах опытного князя Старицкого.
– Я бы распустил свои полки и даже согласился с тобой, князь Иван поехать в Москву к государю-младенцу и правительнице Елене, понадеявшись не на митрополичье обещание мне свободы с гарантиями безопасности, а только на твое клятвенное слово предоставить мне такие гарантии. Твое клятвенно слово князя Овчины-Телепнева-Оболенского, что в Москве мне, супруге Ефросинье и сыну Владимиру не сделают ничего худого, и я еду туда, предварительно распустив свои полки… Ну, как, согласен, князь Иван? Даешь свое княжеское клятвенное слово или будем кровь русских воинов проливать?..
Сомнения одолевали конюшего. Не было у него таких полномочий ручаться за свободу и неприкосновенность мятежного князя Андрея Старицкого. Но уж больно не хотелось проливать кровь русскую, тем более не в битвах с врагами Москвы, а во внутренних дрязгах и интригах. Наслышан был Андрей Иванович о нерушимом княжеском слове князя-воеводы, вот и попытался найти общий язык своей почетной сдачи на милость московского правительства, надеясь, что после клятвенного слова своего фаворита не будет мстить ему правительница.
– Слово мое клятвенное требует соответствующего договора между нами… – начал осторожно Овчина. – …Только, понимаешь, князь Андрей, не уполномочен я вести с тобой переговоры, давать гарантии неприкосновенности и безопасности…
– …А кровь своих русских братьев, князей Рюриковичей и детей знатных боярских – соли земли русской – проливать уполномочен… – уколол зло в самый беззащитный уголок сердца Андрей Старицкий.
– А чего же ты против государя, великого князя Ивана Васильевича ополчился? – гневно выкрикнул Овчина. – …Я что ли первым на пролитие кров русской подрядился?.. Не гоже так из меня кровопийцу делать…
– Но ведь у тебя, князь Иван, особые средства есть воздействовать на правительницу Елену…
– Вот ты о чем… – почернел лицом князь Овчина. – Вон, ты как заговорил… Вон, какие тайные надежды строил…
– А хочешь, начистоту, князь Иван?
– Хочу!
– Не кажется тебе странным и ужасным, что кто-то специально всех последних Рюриковичей к ногтю давит, уничтожает в темницах или еще как?.. Знаешь, что я правду говорю, потому внутренне и соглашаешься! Ведь даже дядю великой княгини, Михаила Глинского вы с ней на смерть обрекли только за то, что у вас были подозрения – он опоил зельем моего брата-государя… Так это или не так, я не знаю точно… Хотя до меня тоже доходили слухи, что Михаил Глинский, будучи в Литве чуть ли не самым приближенным знатным вельможей к королю Александру, все же отравил его через своего повара… Потом этого повара спасал, вырывал из лап следователей, чтобы замести следы… Я не уверен, что Глинский отравил моего брата-государя, но я могу предположить, что человек, отправивший на тот свет короля Александра, мог в некоторых обстоятельствах отправить на тот свет таким же способом государя Василия… Только знаешь, князь, в чем принципиальная разница моих и ваших с правительницей подозрений?..
– В чем разница? – передернул щекой от тупой сердечной боли воевода, чуя, как горько и болезненно в сердце отражается этот разговор по поводу пролития русской княжеской крови.
– А в том, что вы с Еленой Глинской значительно больше меня продвинулись в подозрениях насчет отравления им ее мужа… Я только робко подозревал, не верю абсолютно в его причастность, ибо не располагаю соответствующими доказательствами. А вы с правительницей – по делу или не по делу – отправили на смерть человека, который много полезного сделал для государства… Правда, на роду у него написано, что честолюбец, изменник – и вашим и нашим – зато без него Смоленск мы бы до сих пор у короля бы не оттяпали… К чему я это? Выгодно вам было уничтожить Глинского – вы и уничтожили! Выгодно вам было уничтожить брата Юрия – нашли повод, придрались к мелочам! И тоже уничтожили… Вот сейчас я перед тобой, как на духу, честно скажу: боюсь не только за себя, грешного, больше всего боюсь за семью, за супругу Евфросинию, за крохотного сына Владимира… Неужели и за них ты не можешь поручиться, князь?..
– Ну, за сына твоего и супругу, знамо дело, поручусь… – дернув щекой, проговорил Иван Овчина.
