– Это правда, – спокойно сказал Гольшанский, – но для них речь идёт о чести, о старом короле, которого держат в неволе. Весь свет знает, это позор для них. Что люди скажут, если бы своего государя не защитили? Он столько лет ими правит!
– Говори: они – им, а не он – ими! – крикнул Свидригайлло.
– Именно за это его любят, – ответил Гольшанский. – У нас на Руси иные обычай и люди. Мягкого пана они не выносят, потому что сами твёрдые, а ляхи уклончивые и гладкие, железной руки над собой не выносят… Ягайлло им мил… Я слышал, в Польше кипит и готовится…
Свидригайлло всё внимательней прислушивался; уже хотел заподозрить Симеона, что его могли послать по делу Ягайллы, когда тот прибавил:
– Вы ведь держите Подолье? Там в замках нужно посадить сильный и верный гарнизон. Хотите верных людей? Дам вам моих русинов.
Это подношение снова подкупило Свидригайллу и развеяло подозрение.
– Ха! Подолье! – воскликнул он пылко. – Эти негодяи ляхи вырвали его у меня предательством. Довгерда схватили за горло… и он выпустил ключи… Но Ягайллу, угрожая колодками, я прижал так, что он должен был выслать письма, чтобы замки вернули назад моим наместникам. Я отправил Михайла Бабу. Они должны отдать мне замки, иначе их короля из тюрьмы не выпущу.
– Король дал письма? – спросил Гольшанский.
– Должен был! – закричал Свидригайлло. – Должен был… Испугался…
В течение минуты молчали. Свидригайлло смочил губы в кубке.
– Ну, – сказал он, – что стало, то стало; но если Ягайлло будет жив и свободен, не забудет вам этого плена. Вы сделали его навеки своим врагом. Его ляхов также. Это уже вечная ссора с ними. Если вы так вели себя с королём, наверное, с панами его не лучше… они этого не простят! Не простят!
– Я плюю на них! – дико вскакивая, воскликнул Свидригайлло. – Что мне они? Что? Ну, а с Ягайллой, князь мой, я лучше знаю, что всегда можно сладить. Это человек такого сердца, что мстить не любит, не умеет. Сразу убил бы, может, а на другой день забудет. Я его знаю. Говорят, что когда он крестоносцев разбил на голову, когда самого старшего магистра и лучших солдат трупом положили, он потом на поле боя молился за них и плакал. Ляхи и немцы где-то его в молоке приготовили. Я бы танцевал, глядя на трупы, радовался и пинал их ногами!
Гольшанский так дальше вёл разговор, что не преображал Свидригайллу, не усмирял его, а спрашивал только, приготовился ли к тому, что его ждёт, и боялся для него войны. Этим он больше его вывел из себя и разволновал, чем если бы противоречил и угрожал. Спокойно и покладисто Свидригайлло не умел разговаривать. Почти не было дня, чтобы за столом не полоснул ножом и не дал пощёчины кого-нибудь из своих, когда все напились.
Тут с князем Симеоном ссора была невозможна, а надоел ему тем, что постоянно напоминал, что, не будучи готовым к войне, он нарывался на неё. Поскольку Гольшанский ехал с Руси, а Свидригайлло опасался Сигизмунда Стародубовского, брата Витовта, как бы тот не требовал наследства после него и захваченных в Троках сокровищ, обратил вдруг разговор на него и начал спрашивать, не слышал ли о нём. – Сигизмунд Кейстутович столько лет спокойно сидит на своём уделе, – сказал Гольшанский, – что люди о нём забыли. Ничего о нём не слышно! О нём нечего беспокоиться. Хоть это Витовтов брат, но он никогда не был ему ровнёй. Он постоянно общался с Мазовецкими и от них научился спокойно сидеть в дыре.
Свидригайлло сделал презрительную гримасу.
– Я ни ему, ни Юлианне не думаю давать гривны из того, что забрал в Троках… – воскликнул он. – Это литовское сокровище… Мне самому теперь много нужно, потому что, желая иметь людей, каждого нужно брать золотом. Насытить их трудно – давай и давай! Это сокровище пойдёт быстро.
Вконец утомленный этой спокойной беседой князь ударил кубком о стол.
– Э, кум Симеон, – крикнул он, – достаточно беды вытаскивать и забивать себе голову тем, чего нет, а может, никогда не будет… На погибель врагам! Напьёмся!
Гольшанский не отказался. Бояре, привыкшие на службе Свидригайллы к этой забаве, подвинули жбаны, начали наливать. Голоса сразу возвысились, смешались, поднялся весёлый шум. Прибывший гость, казалось, ею вовсе не гнушался, поддерживал их, с интересом прислушиваясь, слегка улыбаясь. Казалось, он полностью разделяет веселье и мысли.
До поздней ночи продолжалось это пиршество, в конце которого Гольшанский трезвый встал из-за стола и, оставив ещё пьющего Свидригайллу с его двором, пошёл в свою гостиницу.
Наутро король, попросив епископа Мацея отслужить святую мессу, слушал её набожно на коленях.
Это был пятничный день, а значит, и пост, который Ягайлло всегда строго соблюдал. Поэтому после мессы он позавтракал хлебом и водой, с грустью на душе, когда ему объявили, что пришёл поклониться князь Симеон Гольшанский.
В одиночестве и неволе этот дядя жены, хоть не часто появляющийся и немного забытый, был ему как посланник небес. Он очень ему обрадовался.
С распростёртыми объятиями он вышел ему навстречу.
