Макс с Барни прихлебывали чай и наблюдали похмельную в дым, стройную девушку в красной кожаной куртке и красных туфлях. Она кое-как собралась и приосанилась. Сумела достать салфетку и шатко стереть с мыска туфли грязь.
Оглянулась на них. Снова выпрямила спину. Через некоторое время решилась заговорить:
– Ребят, издалека, поди, будете? – спросила она хриплым бабьим голосом.
– Ага, – сказал Макс.
– А то я и гляжу – печурку вон затопили, – обрадовалась девушка.
Она подождала еще.
– Ребят, до Антрацита подбросите? – попросила она жалостливо.
– Подбросим? – спросил Макс.
– У нас сзади всё вещами завалено, – буркнул Барни.
– У нас сзади всё занято, – сказал Макс.
– А-а, – протянула девушка.
Макс поставил чашку на скамью, вылез под дождик, подошел к машине и перекинул один рюкзак в багажник.
– Садитесь, – сказал он девушке.
Она кивнула, уселась – сложно, неуверенно – и смирно сидела, пока они с Барни сворачивали пикник. Капли дождя зашипели на горелке.
При подъезде к Антрациту они увидели на спуске тот самый
Водила стоял у багажника, курил и говорил по сотовому телефону.
Девушка пригнуться не успела.
Красная куртка полоснула по зрачку громилы.
В зеркале заднего вида мелькнул кинувшийся за руль водитель.
На светофоре им удалось прорваться на желтый.
Девушка всхлипывала:
– Колян меня убьет. Убьет суку!
Макс остановился в людном месте, возле придорожного базарчика.
– Выходите, – сказал он девушке.
Сзади остановился
– Коленька! – соскочив с сиденья, вскрикнула девушка.
Здоровяк даже не посмотрел в ее сторону.
Он дернул ручку двери в тот самый момент, когда Макс нажал кнопку блокировки замков.
Парень ударил в стекло кулаком.
Макс нажал на газ.
Въезжая в Ставрополье, долго искали переправу через Кубань. Кружили по плавням – высоченные стены тростника, грунтовая подмоченная дорога, пустынный хутор с развешанными повсюду рубахами и простынями – и наконец вынырнули к вратному зеву сахарного завода, куда мчались по развороченной дороге груженные свеклой «КамАЗы». Завод источал тошнотворную вонь.
Наконец выяснилось, что мост, который они искали, смыло половодьем в позапрошлом году. Пришлось объезжать через Гулькевичи. Далее потянулись черные крылья полей чернозема – распаханной со жнивьем степи.
На въезде в Ладовскую балку, где когда-то жила бабушка Акулина, Максим сошел с обочины в поле. Постоял, растирая в руках жирную землю. Набрал немного в пакет. Село по балке пересекала неширокая речка. Они проехали вдоль речки до церкви. Весной после голодной зимы бабушка, которой в 1933 году было двадцать восемь лет, смастерила из оренбургского платка и крестовины, связанной из прутьев, снасть, с помощью которой ловила в этой речке мелкую рыбешку. Это была ее первая за полгода белковая пища.
Больше в Ставрополье они нигде не останавливались.
В Элисте – городке, расположенном в огромном степном распадке, – друзья поселились на окраине, в мотеле близ новенькой заправки. Буфет мотеля днем был полон пьяных калмыков криминального вида – друзей хозяина, русского дородного мужика.
Из окна номера Макс рассмотрел у бензоколонки затянутую рабицей псарню, где содержались породистые собаки – гончие, бобтейлы. Вдруг все они разом начали заполошно, остервенело лаять: перед псарней неторопливо пробежал степной красный волк с пушистым поднятым вертикально хвостом, беловатым на кончике, в то время как его остальной мех был цвета степи, в которой он и исчез.
Хурул в Элисте – гора красного и золотого. Они долго бродили по нему разутые, а потом спустились в потешную кибитку, где луноликие калмыки, ясно говорящие по-русски, продавали туристам кумыс и лепешки на бараньем сале и позволяли за плату надеть национальную одежду, чтобы сфотографироваться.
Монах в штормовке с капюшоном поверх малинового облачения, похожий на женщину, вышел из хурула. Ветер затрепал и облепил вокруг ног его малиновую рясу.
У подножия хурула располагался пантеон статуй буддийских учителей, каждый в своей беседке, с краткими биографиями, все исполнено с тщанием, но и с очевидной кустарностью, с обилием недоделок: недоложенная плитка, бетонный разломанный заборчик с торчащей арматурой, отклеившиеся золоченые листы с описаниями.
Барни сел под одной из беседок, Максим пристроился к нему, достал бутерброды, сок.
– Вот скажи, почему удержался здесь в степи буддизм? – спросил Максим, жуя.
– О чем же еще думать посреди степи, как не о вечном покое? – пожал плечами Барни.
– Ты просто степь весной не видал. Так она цветет – дух захватывает, глядишь вокруг – сразу девушку хочется.
– Треплешься!
– Нисколько.
– Как может у тебя встать от одного только взгляда на пейзаж? – хохотнул Барни.
