– Я знаю, что нам ничего не грозит, я знаю, что здесь мы в большей безопасности, чем на палубе, что корабли каждый день сталкиваются с подобными шквалами, благополучно выходя из этих стычек. Я ненавижу себя за свою глупость и слабость!
– Если вы испуганы, значит, испуганы, – сказал я. – В этом нет ничего постыдного. У каждого из нас есть свои личные страхи.
Люси подняла голову и взглянула на меня. Потом она тихонько вздохнула, отвела глаза, смертельная бледность на щеках понемногу сменилась жарким румянцем, и мы неловко высвободились из объятий друг друга. Когда появился стюард с сообщением, что на камбузе вновь развели огонь и он готов подать нам чай, если мы все еще хотим его выпить, мы сидели за длинным столом, с некоторой горячностью обсуждая диспозицию французского флота в битве под Копенгагеном.
Погода улучшалась с той же быстротой, с какой испортилась некоторое время назад, и после того как тем, кто способен был передвигаться, подали ужин, мы с радостью покинули душный салон и поднялись на палубу. Нам сообщили, что шторм заставил корабль лишь слегка отклониться от курса, и сильный соленый ветер, посвистывавший в такелаже и шаловливо игравший парусами и капюшонами, сейчас гнал его вперед. Ходить по раскачивающейся палубе было все еще нелегко, но облака поднимались и даже начали расходиться. О том, что мы находимся в южных широтах, свидетельствовала быстрота, с которой солнце катилось вниз по небосклону, уступая место сумеркам. Но воздух оставался достаточно теплым, чтобы, забившись в укромный и защищенный от ветра уголок, можно было наблюдать за пенными барашками волн, бегущими к берегу прямо по курсу корабля, и за солнцем, опускавшимся в воду по правому борту.
Несколько мгновений мы сидели молча. Моя рука ощущала прохладу в том месте, где раньше за нее держалась Люси, которая теперь сидела, сложив руки на коленях. Ее пальцы посинели от холода, и меня вдруг охватило желание согреть их своим дыханием.
Нетвердым голосом она поинтересовалась:
– Я… я не рассказывала вам о нашей экспедиции в Бургундию?
– Нет.
– Неужели я действительно вам ничего не рассказывала? Не может быть!
Я заставил себя вслушаться в то, что она мне говорила.
– Вы обмолвились лишь, что ездили туда, чтобы повидать этого малого, Ниса.
– Нипса, – поправила она. – Месье Джозефа-Нисефора Нипса. – Она умолкла, и я услышал, как она легонько вздохнула, прежде чем продолжать. – Он… он тоже делает солнечные картинки, как и мистер Веджвуд, но с использованием другого метода. Но, пожалуй, будет лучше, если я начну с начала. Я вам не говорила, что ходила в магазин гравюр и эстампов, чтобы приобрести несколько видов Брюгге и Мехелена на память? – Я отрицательно покачал головой. – В общем, я разговорилась с продавцом о камере-обскуре, и он упомянул, что видел несколько солнечных картинок, изготовленных с ее помощью. – Судно накренилось, и Люси покачнулась, вцепившись руками в крышку люка, и на мгновение ее запястье коснулось моего колена. – Он… он родом из Бургундии, а совсем не бельгиец.
– И в чем же состоит этот «другой метод»? – поинтересовался я, мысленно радуясь тому, что, сидя рядом с ней на крышке люка, мне несложно избегать ее взгляда.
– Месье Нипс сумел защитить свои изображения от потемнения – во всяком случае, до некоторой степени – с помощью азотной кислоты. И он использует солянокислый аммоний, что замедляет процесс потускнения фотографий на свету. Он также пытался изготовить печатные пластины. Именно обещание показать все это позволило мне убедить Джорджа в том, что нам следует съездить в Гра, чтобы увидеть все своими глазами, хотя бы ради моего отца. С помощью камеры-обскуры месье Нипс сделал изображения видов, открывающихся из его окон, – крыш и голубятни. – Голос ее изменился. Из равнодушно-торопливого, каким она начала свое повествование, он превратился в взволнованный и восторженный, который был так хорошо мне знаком. – Но изображения оказались не очень четкими. Кроме того, как и у мистера Веджвуда, они были негативными: то, что в жизни светлое, на них стало черным, а то, что бывает темным, оказалось белым. Из-за этого они выглядели несколько странно и непривычно, в отличие от насекомых и перьев мистера Веджвуда. Он довольно-таки сдержанно рассказывал о самом процессе, пока Джордж не вышел из комнаты, зато после этого, несомненно, обрел красноречие. Кажется, я обнаружила еще одно преимущество своего пола. – Я стиснул кулаки, а она продолжила: – Он уже немолод, но по-прежнему с воодушевлением ищет новые идеи и подходы. Раньше он проводил эксперименты вместе с братом. Во времена Республики он находился в гарнизонных казармах в Калигари, а его брат был офицером французского флота.
Она улыбнулась мне, как раньше, словно ее рассказ о дружбе и братстве, основанных на общих интересах, подбросил дров в костер наших собственных отношений.
Но не успела мысль об этом прийти мне в голову, как я понял, что возврата к нашему прежнему, дружескому общению более нет. Я откашлялся, и мы оба смущенно отвели глаза. Спустя мгновение она сказала:
