Внезапно я поняла, что не могу говорить и дышать, меня душили слезы. Я закрыла крышку шкатулки и почувствовала, как Криспин ласково и бережно взял ее у меня. Перед глазами у меня потемнело. Спустя некоторое время он вложил мне в руки носовой платок. Он был большим, от него пахло утюгом, лавандой и пчелиным воском. И вкупе с заботой, проявленной обо мне Пенни, он помог мне так, как я и подумать не могла. Здесь, рядом со мной, были люди, которые знали о нас, видели нас, но не осуждали. Они не пытались вмешаться и что-то изменить. Они были просто друзьями.
– Я не была уверена, что вы знаете все, – сказала я.
– Достаточно было взглянуть на лицо Тео, чтобы понять, что он чувствует, – ответил Криспин. – Хотя какое-то время я даже не подозревал, что все зашло так далеко. Для каждого из вас. Но никто из нас ничего не мог сделать.
Я молча кивнула.
– Тео попросил меня передать вам снимки, – сказал он, вновь потянулся за своим портфелем и вынул оттуда большой плоский конверт для фотографий.
Внутри лежали две полоски моих негативов и отпечатки, которые я сделала сама. На них были запечатлены Холл, портик с тенями за стеклом, лицо Сесила, фигура святого в ратуше Гилдхолл.
Руки Тео, сжимающие чашку с кофе.
Когда я увидела этот снимок, в груди у меня снова стало жарко, а к горлу подступил комок. Я подняла крышку шкатулки.
Криспин внимательно разглядывал кончики пальцев. Наконец он сказал, не поднимая глаз:
– Анна… Тео и Эва уезжают из Керси. Он просил меня сказать вам об этом. Они переезжают в Париж. Он улетает сегодня вечером, чтобы подыскать квартиру, а Эва упаковывает вещи и через пару дней последует за ним. Они надеются вернуться в Мадрид, как только политическая ситуация в стране станет благоприятной. – Должно быть, я шмыгнула носом и всхлипнула, потому что он добавил: – Ох, дорогая Анна, мне очень жаль.
– Когда они решили уехать? – хриплым голосом спросила я.
– Думаю, эта идея витала в воздухе с тех самых пор, как умер Франко, но, разумеется, никто не мог знать, что и как будет дальше. А они… они не из тех людей, кто подолгу задерживается на одном месте. Кроме того, Эва хочет вернуться домой, уж это-то мне известно. У нее там по-прежнему живет семья.
– Тео не может вернуться домой. И у него не осталось родственников.
– Вы правы. Но, я полагаю, ее семья – все же лучше, чем ничего.
Я подумала о Тео, о том, как он постоянно ищет лучшей доли, вечно в движении, вечно в переездах. Я подумала о том, что сейчас он уезжает из Керси, и его вновь затягивает безумный мир с самолетами, пишущими машинками, кафе и номерами в отелях. Тот самый мир, который я знала только по фотографиям, пленкам, отрезкам времени, сверкающим в темноте. Я не могла последовать за ним туда. Мне предстоит отыскать… свой собственный мир. В котором меня ждет лучшая судьба.
Последним в конверте лежал свернутый пополам лист бумаги, так обычно хранятся отдельные снимки.
Это была женщина-доброволец, фотографию которой мы с ним напечатали в самый первый день, когда он продемонстрировал мне, что солнечный свет может быть черным, а тени – серебристыми. «Не важно, кто она такая, главное – кем она была, – сказал тогда Тео. Но позже добавил: – По крайней мере, это я сделать мог».
На обороте мелким аккуратным почерком он написал: «Анне от Тео, на память о великом счастье».
Я долго смотрела на снимок, казалось, слыша его голос, и в душе негромким эхом звучала моя грусть, как бормотание вентилятора в фотолаборатории.
Позади меня появился Сесил. Он взял меня за руку.
– Пенни говорит, пора ужинать. А потом я хочу, чтобы ты уложила меня в постель. Пожалуйста, Анна!
