— На три других куба? — переспросил Орамен.
— Наш Безымянный утверждает, что его воспоминания и, возможно, некоторые способности хранятся в трех из десяти известных нам черных объектов, ваше высочество, — сказал Лератий. — Он их идентифицировал. Мы готовимся перенести их сюда, поближе к нему.
— Как можно скорее! — настаивал Поатас. — Пока еще есть время!
Орамен окинул взглядом остальных.
— Это разумно? — спросил он; на него смотрели озабоченные глаза, но никто, похоже, не был готов назвать такие действия неразумными. Он снова повернулся к Лератию. — Меня об этом не поставили в известность.
— Опять же, ваше высочество, все дело во времени, — сказал Лератий с улыбкой, словно извиняясь и одновременно призывая к рассудительности. — Вас, конечно, обо всем будут ставить в известность, но, на мой взгляд, это чисто научный вопрос, который нужно было решать как можно скорее. Кроме того, будучи в курсе событий за пределами города — я имею в виду разногласия между вами и тилом Лоэспом, — мы не хотели усугублять бремя ваших забот, пока физическое перемещение кубов не станет возможным. Мы непременно собирались сообщить вам — а как же иначе? — о наших намерениях, когда сможем осуществить их на практике.
— И когда же это случится? — спросил Орамен.
Лератий посмотрел на часы.
— Перевозку первого куба мы сможем начать часов через шесть, второго — часов через восемнадцать — двадцать и последнего — несколько часов спустя после второго.
— Окты подгоняют нас, ваше высочество, — Поатас обращался к Орамену, но глядел на Лератия. — Они предлагают свою помощь при перемещении кубов. Мы могли бы ускорить процесс, позволив им это.
— Я возражаю, — заявил Лератий. — Мы должны сделать все сами.
— Если у нас возникнут трудности, окты будут настаивать, — сказал Поатас.
Лератий нахмурился.
— Никаких трудностей не возникнет.
Прибыл посыльный с депешей и передал ее Дроффо, а тот — Орамену.
— Наши воздушные аванпосты сообщают о наступлении армии из Расселя, — сказал Орамен. — Пешком это не меньше недели. Итак, у нас семь дней.
— Неважно, что захлестнет нас — армия или растаявший лед. Результат надо получить раньше.
— Дубриль, — Орамен повернулся к начальнику своей охраны, — как по-вашему, где лучше держать оборону: в моих вагонах в Колонии или здесь?
Он кивнул, имея в виду камеру, в которой они стояли.
— Безусловно, здесь, ваше высочество, — ответил Дубриль и посмотрел на множество октов. — Хотя...
— Тогда я поставлю свою палатку рядом с нашими союзниками-октами, — сказал Орамен, обращаясь ко всем сразу. — Я остаюсь здесь. — Он улыбнулся Негюсту. — Господин Пуибив, проследите, чтобы сюда доставили все необходимое.
Негюст посмотрел на него довольным взглядом — может, оттого, что его назвали «господином».
— Конечно, ваше высочество!
Под конец следующей долгой смены в камере воцарилась тишина. Огни в большинстве своем не горели, и пространство выглядело гораздо обширнее, чем при свете. Окты по очереди возвращались на свои корабли по каким-то делам, но девять десятых их неизменно располагались концентрическими кругами вокруг одетого в леса Саркофага — синие тела и красные конечности, все абсолютно неподвижные.
— Вы считаете, что он проявит себя и будет похож на вас, что он и в самом деле живой портрет ваших прародителей? — спросил Орамен у Савидиуса Савида.
Они остались в одиночестве на мостках. Другие занимались делами или спали. Орамен проснулся в своей наскоро разбитой палатке — сделанной из того же материала, что и занавеси, закрывавшие леса, — и пришел сюда поговорить с существом, которое называло себя Безымянный. Здесь он нашел Савида, который парил в воздухе перед светло-серым «окном» Саркофага.
— Он есть мы. Внешняя форма не имеет значения.
— Вы спрашивали у него — на самом ли деле вы его потомки?
— Этого не требуется.
Орамен встал.
— Тогда я спрошу.
— Это не может быть уместно, — сказал Савид Орамену, который встал перед Саркофагом.
— Безымянный, — сказал Орамен, снова располагаясь ближе фокусной точки.
— Орамен, — раздался в ответ шепот.
— Окты — твои потомки?
— Все — наши потомки.
«Это что-то новенькое», — подумал Орамен.
— Но окты в большей степени, чем остальные? — спросил он.
— Все. Не спрашивай, кто больше, кто меньше. Но теперь — без моей памяти, без моих способностей — я даже не могу сказать. Те, кто называет себя наследниками, верят в то, во что верят. Я чту их и чту их веру, которая ничуть их не умаляет. Что касается правомерности их веры, это другой вопрос. Я есть Мантия. Если они — те, кем зовут себя, то это моя родня, пусть и очень отдаленная. Я не могу выносить суждения, пребывая в незнании. Восстановите меня в моей истинной сущности, и, возможно, я буду знать. Но и тогда — кто может сказать? Я провел здесь столько времени, что, пока я спал, успели прийти и уйти целые империи, виды и типы, панпланетарные экосистемы, солнца короткого цикла. Откуда мне знать, кто вырос в нашей тени? Ты спрашиваешь того, кто находится в неведении. Спроси меня снова, когда я обрету знание.
— Что ты будешь делать, когда тебя восстановят?
