Мои мысли переключились на моделей – женщин, которые благодаря своей красоте путешествуют по миру, хорошо зарабатывают и имеют возможность встречаться с кем угодно, привлекать желанных мужчин. Кое-что из этого есть и у меня, а я даже некрасива, но могу прикоснуться к красоте.
Утром я приняла душ, держа в руке маленькую лейку и скорчившись в крохотной ванне. Поначалу меня это расстраивало, казалось, здесь просто невозможно помыться как следует, но на третье утро, приноровившись, я даже получила удовольствие.
Прошлым вечером, в последний день фестиваля, мы с Адамом – тоже писателем – курили на балконе, и он сказал, что все мои расспросы насчет детей приведут к тому, что я обзаведусь ребенком. Я спросила почему, и он сказал: «Ты слишком любопытна, чтобы не попробовать». У них с женой детей было двое. Я поверила ему, потому что была под кайфом. Мы только что провели вместе круглый стол, и я хотела сказать – но не сказала, потому что кто-то в форме крикнул, что на балконе курить не разрешается, – что пока эффект получается обратный. Этим занимались другие люди, так что мое участие и не требовалось.
После нашего круглого стола ко мне подошла пожилая женщина, помогавшая проводить автограф-сессию. Круглолицая, обаятельная, седоволосая, с милой улыбкой. Выступая, я упомянула о своих размышлениях, и ей захотелось рассказать о собственной дочери. Теперь дочери было тридцать пять, а когда-то она, как и я, никак не могла решить, хочет ли детей. Потом ее дочь вышла замуж, а поскольку зять хотел детей на шестьдесят процентов, они их завели, и теперь ее дочери нравится быть матерью. Женщина даже засветилась от счастья, говоря, что дочь
Наш разговор услышал Адам, который, когда мы вернулись с балкона в номер, недовольно заметил, что эта женщина позволила себе указывать, что я должна делать со своей жизнью. Впрочем, его это нисколько не удивило. «То же и с абортом, – сказал он. – Люди думают, что могут распоряжаться твоим телом, говорить, что тебе следует с ним делать. Мужчины стремятся распоряжаться телами женщин, запрещая им делать аборт, женщины же пытаются контролировать других женщин, заставляя их заводить детей». Я вдруг поняла, что оба пути ведут к одному: к детям. Одна сторона выступает с точки зрения воображаемого желания плода жить, тогда как другая выражает точку зрения женщины, якобы исполнившей свое предназначение, но обе ведут к одному и тому же.
Молодой француз, отвозивший меня этим утром в аэропорт «Шарль де Голль», сказал, что, по его мнению, настоящее искусство
Расположившись на заднем сиденье, я думала, что, не имея детей, мы скорее производим контекст, а заводя ребенка, пожалуй, делаем вещь. Как и в случае с художником, изготавливающим что-то на продажу, вознаградить женщину за ребенка нетрудно – смысл ее жизни очевиден, и курс ее будущего ясен. Иметь ребенка – все равно что быть городом с горой посередине. Все видят гору. Все в городе гордятся горой. Город строится вокруг нее. Гора, подобно ребенку, демонстрирует реальную ценность самого города.
Никто не знает, в чем смысл жизни, в которой нет детей. Люди могут подозревать, что никакого смысла и нет – нет центра, вокруг которого все строится. Ценность твоей жизни невидима, как невидимы контексты друзей того молодого шофера.
Как чудесно идти по невидимой тропе, где то, что важнее всего, едва заметно.
В аэропорту Амстердама я купила Майлзу его любимый одеколон, но думаю, что сделала ошибку. Тур обошелся слишком дорого. Они всегда такие, эти туры. Я долго стояла в парфюмерном магазинчике и пролила немного одеколона на пальто, так что теперь от меня сильно пахнет. Надо зайти в туалет и попробовать замыть пятно. Не могу находиться в этом облаке запахов, в этих густых ванильно-фруктовых волнах.
Пишу, сидя на пластиковой скамье, в ожидании задержанного рейса домой.
Какая-то часть меня не принимает эту писанину всерьез, потому что в соседней комнате спит мужчина. Он там, и это важнее моих трудов. Из-за того, что я получаю от него, к поиску ответов не лежит душа. То есть раньше тексты меня защищали, а теперь потребность в защите отпала? Раньше я утешала себя ими, а теперь не нуждаюсь в утешении? И мне уже не нужно структурировать хаос, потому что любовь не только структурирует его, но и придает всему смысл?
