— Опять что-нибудь случилось на работе? — спрашивала, на что Николай устало вздыхал — опять. И объяснял подробно: какой-то там барабан полетел в обрубке, не вышло на работу двадцать человек — пошли футбол смотреть, гады, а он бегал, понимаешь, затыкал дырки... Словом, тяжела ты, доля руководителя.
Дышать при этом старался в сторону и быстренько заедал борщом. Но Ольга таки улавливала запах.
— А выпил опять зачем? — смирно спрашивала, даже как бы жалея, а не так, как раньше: гав-гав!
Николай, принимаясь за второе, объяснял:
— Зачем... А как ты думаешь, напряжение снимать надо или не надо после такой работы? Разряжать нервные клетки?
— Что-то ты часто разряжаешь.
— Часто не часто... — Николай отодвигал в сторону тарелку, смачно икал и обнимал жену за талию. — Сама ведь хотела, чтобы муж был начальник. А у начальства жизнь такая — командный состав. Некоторые и дома не ночуют. — И щекотал ее игриво: — Атю-тю-тю-тю!
Она била его по рукам:
— Куда лезешь? Совсем обнаглел, начальство. Я тебе не поночую.
— Ну, я еще так вопрос не ставлю, я говорю: некоторые.
Николай сладко потягивался и с чувством хорошо исполненного перед семьей и государством долга шел на тахту отдыхать, пока еще так, одетый, минуту-две смотрел не мигая в телевизор и без всякого перехода начинал храпеть.
Жизнь? Жизнь. Одно было скверно: временами Ольгу ни с того ни с сего начинали одолевать сомнения — а сумеет ли Николай выполнить годовой план? Сам, дурак, сказал ей, что если план будет — оставят начальником, а не будет — снимут. Вот она и волновалась, подробно расспрашивая обо всем. Николай сначала наугад называл ей цифры, кто сколько тонн сделал, но она его быстро поймала — все записывала в специальную книжечку, — пришлось ему всерьез изучать работу цеха, кто сколько чего делает, сколько уходит сырья за смену, за день, за месяц. Сам даже во вкус вошел. Придет, бывало, домой и еще с порога кричит Ольге:
— Представляешь, опять этот Грищенко на работу пришел — в дупель! Семь тонн недодали из-за него. Вызываю в кабинет, говорю: что ж ты делаешь, гад? Людей подводишь, коллектив, нам же теперь не дадут прогрессивку!
— Как не дадут? — высовывается из кухни Ольга.
— Это я ему говорю, Грищенке, — морщится Николай. — Ты свое получишь... Слушай дальше. Я ему говорю: сколько ж такое безобразие терпеть можно! Я тебя уволю. Вот при всех говорю: уволю!
— А он?
— А он, ясное дело, говорит — пошел ты...
— Как это — пошел? Ты, начальник цеха? Вот еще новости. Так прямо и сказал?
Николай спохватывался:
— Ну, вслух он этого не сказал, но наверняка так подумал. Что я его, не знаю?
— А сказал что?
— Сказал: извините, Николай Северьянович, больше это не повторится. Говорю это вам как начальнику цеха. Был бы другой кто на вашем месте, говорит, назло бы пил, а вас мне подводить стыдно, потому как вы человек хоть и строгий, но справедливый. Отзывчивый, демократичный... Такого начальнику у нас давно не было.
— Кто это, Грищенко так говорит? — Ольга опять выглядывает с кухни. — Да ты что, трахнулся? Он и слов столько не знает.
Николай, чтобы замять промашку, принимался кричать:
— Ну что ты ко мне пристала? Что пристала? Так сказал, не так сказал... Что я, все запоминать должен? Я не магнитофон. И так голова пухнет.
— Да ты же сам начал!
— Начал, начал! Могу я хоть дома иметь отдых! Я не железный. Работаешь, работаешь, черт возьми, а тебе вместо благодарности — под нос дулю! Что я перед тобой, отчитываться должен? Я не мальчик!
Случалось, Николай даже бросал на пол что-нибудь небьющееся, ботинок или шляпу, — пусть жена видит, как у него нервы сдают и что с человеком от переутомления бывает. С этой же целью стал носить в кармане валидол — мол, и сердце вот пошаливать стало. Слышал он от умных людей, что это наивернейшее средство: начнет жена пилить, а ты раз под язык таблетку и «ой-ой, заболело». Какой же ведьмой надо быть, чтобы и после этого продолжать мучить человека!
Ольга и в самом деле стала бояться за мужа, По ночам Николай кричал: «Уволю! Всех уволю! Я не посмотрю, что профсоюз против! Я в гробу видел!» — и страшно скрипел зубами. Или совсем наоборот кричал: «Уволюсь! Завтра же уволюсь! Ищите себе другого дурака! Я за такие деньги тянуть ярмо не буду!»
«Что это он? — пугалась Ольга. — Совсем не плохие деньги. Тронулся, что ли, от умственной перегрузки?» И жалела Николая: «Бедный мой, зачем же увольняться, от добра добра не ищут, только-только жить начали...»
