Затем я рассказал ему о том, что успел прочесть и что еще, по совету Дункана, планировал прочитать. Д'Эрвиль, со своей стороны, порекомендовал мне некоторые издания. Он рассказал, что в городке Шаване, расположенном в ста километрах к юго-востоку от Танжера, встречался с еврейскими раввинами. Евреи эти (их, впрочем, там осталось сейчас мало: почти все переехали в Израиль) были потомками эмигрантов, сбежавших от испанской инквизиции. Говорили они на кастильском наречии, давно уже исчезнувшем в самой Испании. От них д'Эрвиль получил знания, считавшиеся утраченными, – ключ к многочисленным каббалистическим текстам.
– Когда вы будете готовы, – сказал он, – Дункан опять пришлет вас ко мне. Я познакомлю вас с материалами, о которых даже он не знает. Вряд ли это произойдет через год, может быть, это случится через десять лет, не знаю. Но будьте уверены, это время придет. Ну, а теперь, – он взглянул на часы возле двери, – позвольте показать вам наш маленький храм.
Храм этот оказался крошечным помещением с низким потолком, высеченным в скале. Он находился под полом подвала д'Эрвиля. Хотя сам по себе дом был прохладным, спустившись по лестнице в храм, я почувствовал, как меня сковал древний, неземной холод.
Д'Эрвиль включил висевшую над головой лампу, пролившую безрадостный желтый свет на голую скалу. Холод, казалось, усилился, еще острее проник под кожу. На одной стене в скале была высечена высокая фигура барана с солнечным диском между рогами. У ног его стоял человек над простертой фигурой жертвы. На полу, прямо под изваянием, лежал грубый каменный блок, возможно, отрубленный от той самой скалы, из которой высекли храм.
Я стоял, дрожа и чувствуя, как на меня волна за волной накатывает сильная депрессия. Смерть Катрионы вспомнилась мне так живо, как будто она случилась только вчера. Тем временем маленькое помещение наполнялось другими темными воспоминаниями, уродливыми и безжалостными, как если бы страх и отвращение, и жестокость глубокой древности были собраны в одном месте. Я почувствовал, что меня охватывает еще одно чувство – убежденность в том, что возле меня находится абсолютное зло, что-то, более темное и древнее, чем сама земля.
Я посмотрел на д'Эрвиля, пристально за мной наблюдавшего.
– Вы чувствуете это? – спросил он.
– Это... ужасно, – ответил я. – Мне кажется, меня сейчас вытошнит.
– Тогда вернемся, – предложил он. – Вы, значит, пока не готовы.
В подвале д'Эрвиль закрыл люк, служивший входом в храм.
– Вы еще вернетесь сюда, – сказал он. – Когда станете сильнее, вы поймете больше. То, что переполняло вас сегодня, было эмоциями жертв, когда-то здесь умерших. Помещение наполнено их болью, и если вы настраиваетесь на эту волну, она вас захлестывает. Но со временем вы узнаете, что тут сокрыты и другие ощущения. Когда станете старше и мудрее, вы сможете их почувствовать. Ощущения мастерства, глубокой радости.
Мы поднялись наверх, в комнату с видом на море.
– Что конкретно вы чувствовали? – спросил д'Эрвиль. – Вам будет легче, если вы это проанализируете.
Я рассказал ему, как умел: то, что я пережил, было так трудно выразить словами.
– Самое ужасное было в начале, – сказал я. – Я вспомнил кое-кого, кого знал, но кто умер, и я как будто заново пережил ее смерть. Все так свежо, словно случилось только вчера.
– Это обычное явление, – заметил он. – Комната отыскивает самые горькие моменты в нашей жизни, восстанавливает их и посылает тогдашние ощущения в мозг. Первая ступень в преодолении этого – приобретение контроля над своими чувствами, – он помолчал. – Человек, о котором вы упомянули, вероятно, Катриона?
– Да. Как вы узнали?
– Дункан рассказал мне о ней, о том, как тяжело на вас подействовала ее смерть. Мне очень жаль. Дункан говорит, что она была очень красива.
– Да, – ответил я. – И к тому же добра и забавна. Я по ней страшно тоскую.
– Это естественно. У вас при себе есть ее фотография?
Я вынул из кармана фотографию и протянул ему. Взяв ее, он улыбнулся. Я заметил, что пальцем он проделал те же круговые движения, что и в свое время Дункан, как если бы он заключил в круг лицо Катрионы. Он тоже прошептал какие-то слова.
– Это единственная фотография, которая у вас есть? – спросил он.
Я покачал головой.
– Нет, у меня их несколько. Я редко на них смотрю. Но мне нравится, когда они рядом.
– Можно мне взять эту? Чтобы я всегда помнил о вашем горе.
Я помедлил. Я уже отдал Дункану снимок могилы Катрионы, так как считал его своим другом. Но д'Эрвиль практически незнакомец. С другой стороны, он любезно принял меня и приглашал снова посетить его. От него нельзя было отмахнуться.
– Хорошо, – решился я. – Если хотите.
– Очень хочу. Дункан говорил правду. Она необыкновенно красива. А в моем возрасте полезно вспоминать о красоте.
