Затем я рассказал ему о том, что успел прочесть и что еще, по совету Дункана, планировал прочитать. Д'Эрвиль, со своей стороны, порекомендовал мне некоторые издания. Он рассказал, что в городке Шаване, расположенном в ста километрах к юго-востоку от Танжера, встречался с еврейскими раввинами. Евреи эти (их, впрочем, там осталось сейчас мало: почти все переехали в Израиль) были потомками эмигрантов, сбежавших от испанской инквизиции. Говорили они на кастильском наречии, давно уже исчезнувшем в самой Испании. От них д'Эрвиль получил знания, считавшиеся утраченными, — ключ к многочисленным каббалистическим текстам.
— Когда вы будете готовы, — сказал он, — Дункан опять пришлет вас ко мне. Я познакомлю вас с материалами, о которых даже он не знает. Вряд ли это произойдет через год, может быть, это случится через десять лет, не знаю. Но будьте уверены, это время придет. Ну, а теперь, — он взглянул на часы возле двери, — позвольте показать вам наш маленький храм.
Храм этот оказался крошечным помещением с низким потолком, высеченным в скале. Он находился под полом подвала д'Эрвиля. Хотя сам по себе дом был прохладным, спустившись по лестнице в храм, я почувствовал, как меня сковал древний, неземной холод.
Д'Эрвиль включил висевшую над головой лампу, пролившую безрадостный желтый свет на голую скалу. Холод, казалось, усилился, еще острее проник под кожу. На одной стене в скале была высечена высокая фигура барана с солнечным диском между рогами. У ног его стоял человек над простертой фигурой жертвы. На полу, прямо под изваянием, лежал грубый каменный блок, возможно, отрубленный от той самой скалы, из которой высекли храм.
Я стоял, дрожа и чувствуя, как на меня волна за волной накатывает сильная депрессия. Смерть Катрионы вспомнилась мне так живо, как будто она случилась только вчера. Тем временем маленькое помещение наполнялось другими темными воспоминаниями, уродливыми и безжалостными, как если бы страх и отвращение, и жестокость глубокой древности были собраны в одном месте. Я почувствовал, что меня охватывает еще одно чувство — убежденность в том, что возле меня находится абсолютное зло, что-то, более темное и древнее, чем сама земля.
Я посмотрел на д'Эрвиля, пристально за мной наблюдавшего.
— Вы чувствуете это? — спросил он.
— Это... ужасно, — ответил я. — Мне кажется, меня сейчас вытошнит.
— Тогда вернемся, — предложил он. — Вы, значит, пока не готовы.
В подвале д'Эрвиль закрыл люк, служивший входом в храм.
— Вы еще вернетесь сюда, — сказал он. — Когда станете сильнее, вы поймете больше. То, что переполняло вас сегодня, было эмоциями жертв, когда-то здесь умерших. Помещение наполнено их болью, и если вы настраиваетесь на эту волну, она вас захлестывает. Но со временем вы узнаете, что тут сокрыты и другие ощущения. Когда станете старше и мудрее, вы сможете их почувствовать. Ощущения мастерства, глубокой радости.
Мы поднялись наверх, в комнату с видом на море.
— Что конкретно вы чувствовали? — спросил д'Эрвиль. — Вам будет легче, если вы это проанализируете.
Я рассказал ему, как умел: то, что я пережил, было так трудно выразить словами.
— Самое ужасное было в начале, — сказал я. — Я вспомнил кое-кого, кого знал, но кто умер, и я как будто заново пережил ее смерть. Все так свежо, словно случилось только вчера.
— Это обычное явление, — заметил он. — Комната отыскивает самые горькие моменты в нашей жизни, восстанавливает их и посылает тогдашние ощущения в мозг. Первая ступень в преодолении этого — приобретение контроля над своими чувствами, — он помолчал. — Человек, о котором вы упомянули, вероятно, Катриона?
— Да. Как вы узнали?
— Дункан рассказал мне о ней, о том, как тяжело на вас подействовала ее смерть. Мне очень жаль. Дункан говорит, что она была очень красива.
— Да, — ответил я. — И к тому же добра и забавна. Я по ней страшно тоскую.
— Это естественно. У вас при себе есть ее фотография?
Я вынул из кармана фотографию и протянул ему. Взяв ее, он улыбнулся. Я заметил, что пальцем он проделал те же круговые движения, что и в свое время Дункан, как если бы он заключил в круг лицо Катрионы. Он тоже прошептал какие-то слова.
— Это единственная фотография, которая у вас есть? — спросил он.
Я покачал головой.
— Нет, у меня их несколько. Я редко на них смотрю. Но мне нравится, когда они рядом.
— Можно мне взять эту? Чтобы я всегда помнил о вашем горе.
Я помедлил. Я уже отдал Дункану снимок могилы Катрионы, так как считал его своим другом. Но д'Эрвиль практически незнакомец. С другой стороны, он любезно принял меня и приглашал снова посетить его. От него нельзя было отмахнуться.
— Хорошо, — решился я. — Если хотите.
— Очень хочу. Дункан говорил правду. Она необыкновенно красива. А в моем возрасте полезно вспоминать о красоте.
