Мы опустились напротив него на ковер, скрестив ноги. Он отвел от меня глаза и, улыбаясь, посмотрел на Дункана. Это была уродливая, бесформенная улыбка. Я посмотрел в сторону, на луч света, упавший на стену позади старика.
— Vous avez voyage iongtemps pour me rejoindre ici[6], — сказал он, с трудом выговаривая французские слова, как если бы он давно ими не пользовался.
— Pas du tout, — ответил Дункан. — Cela me fait grand plasir de vous revoir. Et de voir que vous etes toujours en bonne sante[7].
— U-nta, kif s-shiha?
— Labas.
Они начали быстро говорить по-арабски, не обращая на меня никакого внимания. Смысла я не улавливал, узнавал лишь по одному знакомому слову в каждом предложении. Заметно было, что Дункан очень боится нашего хозяина, но в то же время умеет говорить с ним. Молодой человек, что привел нас в дом, принес в серебряных чайниках сладкий зеленый чай с мятой, разлил его в тонкие стаканы и вышел. В прохладном воздухе поплыли мятные облака.
Дункан и старик беседовали довольно долго. За это время солнечный луч сдвинулся и побледнел. Солнце за окном садилось, и город погружался в темноту. Несколько раз я слышал, что они упоминают мое имя, хотя и не мог понять, о чем идет разговор. Старик каждый раз при этом взглядывал на меня, а потом отводил глаза в сторону.
Наступила короткая пауза, а затем старик снова заговорил, и в этот раз я понял, что он обращается ко мне.
— Wa anta, ya Andrew, — сказал он, переходя на классический арабский. — Limadha hadarta amami? A-anta tajir aw talib?
Я не смог понять то, что он сказал, и обратился к Дункану за помощью.
— Он спрашивает, почему вы явились к нему. Он спрашивает, кто вы такой — торговец или искатель.
— Не понимаю.
— Это тот вопрос, который однажды он задал моему деду. Ангус Милн приехал в Фес торговать тканями, а уехач искателем истинного знания.
— Что ответил ваш дед?
— Ему не нужен ответ моего деда. Он ждет от вас вашего собственного ответа.
Я посмотрел на старика. Он не сводил с меня глаз.
— Ana talib al-haqq[8], — ответил я.
— Mahma kalifa "l-amr?
Я снова не понял и вопросительно посмотрел на Дункана.
— Он спрашивает вас, будете ли вы искать истину любой ценой?
Я почувствовал замешательство.
— Вы знаете, у меня нет денег, Дункан. Я не могу позволить...
Дункан нахмурился и слегка поднял руку, успокаивая меня.
— Он не имеет в виду деньги. Возможно, я плохо перевел. Он имеет в виду жертвы. Какие бы жертвы ни потребовались — вот так будет точнее.
Я забеспокоился. Чего хочет от меня этот старик? Что он может потребовать в будущем? Я даже не знал, кто он такой.
— Вы должны доверять ему, — сказал Дункан. — Вы должны отдать себя в его распоряжение, если хотите найти то, что ищете.
Я повернулся к старику. На щеках его было так мало плоти, что он мог бы показаться мертвым, если бы не глаза.
— Na'm, — сказал я, — mahma kalifa[9].
Он посмотрел на меня и улыбнулся. Меня слегка замутило, когда я увидел, как дернулся этот беззубый рот, но я слишком далеко зашел и не мог уже повернуть назад. В следующий момент рот открылся, и старик заговорил опять, но то был не его голос:
— Разве это все, Эндрю? Пожалуйста, ответь мне. Наверное, это не все.
Это был голос Катрионы. Это были ее последние слова перед смертью.
Звали его шейх Ахмад ибн Абд Аллах, и в последующий месяц я виделся с ним каждое утро. Обычно я сидел возле его ног, а он читал мне отрывки из средневековых арабских сказаний и разъяснял их смысл. Он обладал обширной эрудицией, но проницательность его происходила не от знаний, а от жизненного опыта. Я по-прежнему боялся его: мне казалось, что он хочет мне зла.
Инцидент с голосом Катрионы я отнес на счет усталости после долгого путешествия и наркотиков, что мне дали в Танжере. Когда я упомянул об этом случае Милну, он сказал, что в доме шейха человек может увидеть или услышать, то, что занимает его мысли. Я подумал тогда, что это вполне правдоподобное объяснение. Оно меня к тому же успокоило. Если бы я решил, что у меня появились галлюцинации, я, наверное, и в самом деле сошел бы с ума. Здесь я чувствовал себя одиноким, вырванным из знакомого мира, заброшенным в чужой город, который, казалось, принадлежал к другой эпохе. Поэтому я все больше льнул к Дункану, казавшемуся мне единственной стабильной опорой в этом зыбком мире.
Он немного рассказал мне о шейхе, объяснив, что именно шейх познакомил его деда с арабским оккультизмом.
— В это невозможно поверить! — воскликнул я, — Это могло произойти лишь в том случае, если бы дед ваш был в то время глубоким старцем, а шейх — очень молодым человеком.
— Это случилось в 1898 году. Моему деду тогда было пятьдесят два, почти столько, сколько сейчас мне. В мемуарах, где он рассказывает о встрече с шейхом, он пишет, что шейх в это время уже был очень старым человеком. Дед учился у него семь лет. У меня есть фотографии, на которых они сняты вдвоем. Когда мы вернемся в Эдинбург, я покажу вам. На снимках шейх моложе, чем сейчас, но все равно ему там около девяносто лет.
— А вы уверены в том, что это один и тот же человек?
