«А больше всего котенок любил зрелище движущейся, набегающей вроде бы прямо на него, но в последний момент все-таки уходящей вниз черной речной воды. Когда паром отправлялся в путь, он частенько выбегал на край аппарели и завороженно смотрел вперед…»
«Введи также в ковчег из всех животных и от всякой плоти по паре, чтоб они остались с тобою в живых…»
Что-то влажное коснулось его лба, заставляя проснуться.
Это казалось знакомым, но он испытывал странные ощущения. Предчувствие какого-то открытия, которое должно было произойти вот-вот.
И неожиданно для себя он раскрыл глаза.
Он даже не понял, как это получилось; просто вдруг едва не оглох от хлынувшего отовсюду яркого света. Который пронизывая, отрывал от земли.
Он попытался снова зажмуриться, но едва открывшиеся веки его не слушались.
Вконец испугавшись, он разинул маленький ротик и жалобно запищал.
Мяукать он еще не умел.
Небольшая серая кошка обычной российской раскраски, пятнистая и с полосками на лбу, любовно облизывала своего прозревшего детеныша.
Она была очень молодой; ей не исполнилось даже года, поэтому в первом помете родился всего один серенький котенок, маленький и слабый. И всю проснувшуюся материнскую любовь она обрушила на сына. Истово облизывала каждую секунду, свободную от кормления и поисков еды. Опасаясь каких-то невнятных, но явно ощущающихся врагов, по несколько раз в день перетаскивала с места на место. Подвал, в котором она родила, был большим и довольно сухим, ведь стоял апрель и трубы центрального отопления вовсю источали жар. К тому же здесь не водилось крыс, которые могли съесть ее котенка. Но тем не менее она то прятала его в самый темный угол, за изгиб фундамента, то вытаскивала на светлый пятачок, куда почти полдня падало солнце, пробивающееся через оставленную сантехником дырку в запертой дверце.
У кошки не хватало молока; котенок ее, хилый от рождения, никак не мог набрать вес. Она знала, что ему нужно солнце, и собиралась, как только детеныш прозреет и перестанет пищать по любому поводу, вытащить его во двор, где уже пробилась зеленая травка. А пока старалась наесться сама, ведь собственная сытость прибавляла ей сил.
Вволю потаскав котенка с утра и надежно его спрятав, она выбиралась наружу и бежала на обход своей территории.
Заходила в шашлычную, где почти всегда получала пинок от охранника, но обычно успевала что-нибудь выпросить у раздобревших пьяных посетителей.
Заглядывала во все магазины.
В одном из них ей невероятно везло: почти у самого входа там стояла стойка с кошачьим кормом. Проскользнув между прилавком и стеклянной стеной – благо позволяли малые размеры – она хватала пакетик «Вискаса», стремглав вылетала на улицу и, забежав за угол магазина, тут же раздирала упаковку и съедала содержимое, пока кто-нибудь не отобрал. Ела, давясь и урча; потом страшно страдала от жажды и по дороге домой припадала к каждой из многочисленных луж. Возможно, разумнее было вспрыгнуть на прилавок и украсть прямо с весов кусок колбасы – но ее состояние не позволяло отважиться на такой бросок.
Потом продавщицы заметили воровство; поймать и побить ее не успели, но желанную стойку отодвинули подальше, а на дверь магазина приклеили строгую табличку:
«КОШКУ НЕ ПУСКАТЬ!!!»
Придя туда еще пару раз кошка поняла, что кормушка закрылась.
Еще у нее оставались помойки – точнее, бетонные пятачки у подъездов, где каждый день в ожидании мусоровоза стояли коробки с отбросами. Там можно было неплохо поживиться; правда, иногда приходилось драться с более крупными кошками, которые тоже знали все полезные места.
Да и сами дворы служила пищевым пространством: из окон квартир люди выбрасывали то шкурки от сарделек с остатками мяса, то рыбьи головы.
Так или иначе, она почти выкормила своего малыша, и наконец его можно было вытаскивать на воздух.
Серый песок.
Стены.
Жаркие трубы, тянущиеся наверху.
Пляшущие в тугом луче света огромные живые пылинки, которые никак не удавалось поймать.
Розовый, шершавый и ласковый язычок мамы-кошки.
Мама-кошка…
До сих пор она представлялась ему чем-то большим, теплым, мягким и пушистым, занимавшим все окружающее его пространство.
Теперь он наконец увидел ее серую в пятнышках шерстку и рыжеватое брюшко, и зеленые узкие глаза, которые даже в темноте светились любовью.
Ему стало уже не страшно, когда она хватала его за загривок и тащила невесть куда; теперь он уже все видел и поэтому не пищал. И не испугался, когда мама вместе с ним вспрыгнула куда-то высоко-высоко и вынесла его на совершенно новый простор.
Где со всех сторон обрушились незнакомые запахи и звуки, где сияло солнце и зеленела трава, и можно было бегать и прыгать на не вполне послушных лапах и бросаться на маму-кошку, и играть с ее хвостом до умопомрачения, пока мгновенная усталость не погружала в сон.
А кошка-мама ощущала растущее бремя забот.
