К роботу Шарику добавился робот Кубик. Кубик был тоже боевым дроном, но если Шарик — это диверсант, то Кубик самый что ни на есть штурмовик. Выглядел он как… Как куб он и выглядел. Не совсем, конечно, как куб. Ходовая часть и выдвижные опоры-фиксаторы рушили эту правильную геометрию, но верхняя часть корпуса была кубической формы. Никакого холодного или лёгкого стрелкового оружия. Только толстенная броня, только большие калибры и запас ракет. Все стволы прятались в корпус. Плюс Кубик имел отличные сканеры и мог засечь разного рода дистанционные атаки. Для ухода от серьёзных атак у него был прикольный механизм: он сам себя катапультировал. Фиговина в пару тонн весом могла прыгнуть чуть ли не на километр. При этом никаких механизмов стабилизации полёта или смягчения приземления не было. Робот мощным направленным то ли взрывом, то ли ракетным выхлопом давал себе ускорение в определённом направлении, потом летел, приземлялся с грацией булыжника, выдвигал опоры и уже через пару секунд снова мог воевать. Такими прыжками-пинками он мог либо уйти от ракетной или бомбовой атаки, либо мог быстро сократить дистанцию и оказаться в рядах противника. Кубик был активирован и тоже получил задачу нас охранять.
Также за эту неделю мы протестировали, на что способны наши тела в плане серьёзных физических нагрузок. Те нагрузки, что мы устраивали друг другу перед сном, переносились с лёгкостью. Мне, правда, ещё не раз снились кошмары, после которых я просыпался в холодном поту и первым делом ощупывал свою уже один раз почти покинувшую меня часть тела. Потом это прекратилось, слава богу. А в плане подъёма тяжестей, скорости реакции, бега и прочих классических нагрузок, я перестал быть человеком. Скорее, стал муравьём по показателям. Гланда усвоила всё моё старое мясо и нарастила вместо него что-то совсем другое в плане химического состава. Прыгал я с разбега на десятки метров, подтягиваться и отжиматься мог не на количество, а на время, приближаясь к уровню Чака Норриса: «Сколько раз может отжаться Чак Норрис? Все!». Крапива от меня отставала по физическим показателям, но, отставая от меня, она опережала на порядок среднего человека. По внешнему виду я ещё не стал тем же худосочным качком, каким был до начала всех приключений, но перестал выглядеть как дистрофик с лишним весом. Модернизированные мышцы нарастали быстро. Новая кожа вытеснила старую, пятнистость исчезла. Ещё недельку, и по телосложению верну старую форму в новой коже и с новыми внутренностями.
И вот спустя семь дней непрерывных тренировок и обучения, мы решили устроить себе выходной. На завтраке мы сидели и пили чай.
— Вот странно. В мире происходит куча всего удивительного, мы имеем к этому прямое отношение, но сидим в сторонке и ничего не делаем. А у меня такое чувство, что я должна участвовать чуть ли не во всём, раз я это начала.
— Есть такое. Будто должен вмешаться. Но это, мне кажется, эмоции. Мы сделали то, что должны были. Со спокойной совестью могли бы улететь куда подальше с планеты, и ничего страшного. Поэтому вмешиваться мы пока не будем, тем более имперский десант тоже не спешит себя показать.
У девушки было задумчивое настроение, поэтому обсуждали мы не скорострельность пушек нашего бота и не прочие параметры оружия, а более философские вопросы, которые, впрочем, были достаточно важными.
— Вот посмотреть на нас, — размышляла Крапива. — Мы же практически супермены с точки зрения обычного человека, но опасности для жизни от этого меньше не становится. Странно. Должна же быть зависимость роста силы и роста безопасности? Должна. А её нет.
— Или она обратная в нашем случае, — добавил я.
— Вот именно. Чем сильнее мы становимся, тем большей опасности подвергаемся. Или нет? Несмотря на всю нашу скорость и регенерацию, тот же Шарик, если его против нас выпустить, за минуту состряпает салат из Маугли с добавлением Крапивы. А Кубик вообще пару раз пальнёт, и даже кусочка от нас не останется. Придётся новые тела искать. Дай бог, если при этом с полом не ошибёмся. А ведь у имперцев этих Шариков и Кубиков тысячи. Плюс тонгеры с реальными Рангами, а не как у нас — одно красивое название, говорящее о забытом прошлом.
