Байхин тоже не сказал ни слова. Он мигом разделся до набедренной повязки, развесил свою одежду сушиться, а после того, ни минуты не отдыхая, принялся хозяйничать. Огонь в очаге еще Хэсситай развел, и к приходу Байхина хворост уже вовсю занялся веселым огнем. Байхин подкинул в очаг еще немного хворосту, пошарил на привесных полках, нашел там небольшой котелок, набрал в него воды и поставил на огонь – все это молча. Байхин знал, где и что искать: всю жизнь в здешних краях прожил, не раз и не два на охоту ходил. Знает, каким порядком в охотничьих землянках обиход ведется. И в этой землянке наверняка бывал. Может, сейчас в очаге хворост горит из того самого припаса, что он же и оставлял. Хэсситай здесь только путник мимохожий, а Байхин – почти что хозяин. Он бы и с закрытыми глазами нашел, где здесь соль, а где лучина на растопку.
Хэсситай искоса наблюдал, как Байхин помешивает варево, то и дело добавляя в котелок всякие разности – что-то из припаса, оставленного в землянке для путников, а что и из своего дорожного мешка. Парень то и дело вставал со своего места у очага, шлепал босыми пятками по полу, возвращался, снова усаживался, снова вставал… Хэсситай отдыхал, полусмежив веки, и не говорил ни слова. И лишь когда Байхин разлил горячую похлебку по мискам, снятым с полки, и первую миску поставил на стол перед Хэсситаем, тот не выдержал.
– Я что, по-твоему, параличный, расслабленный? – возмутился Хэсситай. – Сам не могу о себе позаботиться, если нужда припала?
– Это мое дело – о вас позаботиться, – ответствовал Байхин. – Вы ведь мой учитель.
– Кто это тебе сказал такую глупость? – ехидно поинтересовался Хэсситай.
– Я, – коротко ответил Байхин, поставил на стол свою миску с похлебкой, поклонился невозмутимо и сел.
Есть Хэсситаю не особенно и хотелось и уж тем более не хотелось принимать услуги от этого блажного воина. Но Байхин сидел за столом, чинно сложив руки на коленях, и к миске своей не прикасался, хотя вот ему бы сейчас хлебнуть горяченького не помешало: у него уже и плечи начали покрываться гусиной кожей. От похлебки так и валил жаркий пар; лицо Байхина сквозило через него – неподвижное, решительное до тупости. Хэсситай мысленно застонал, придвинул к себе миску, поднял ее и отхлебнул. Варево господину воину, надо признать, удалось на славу.
Байхин помедлил еще немного, потом взял миску обеими руками и отпил небольшой глоток.
Дождь пошумел еще недолгое время, но вскорости унялся, а под утро так и вовсе развиднелось. Однако сразу двинуться в путь не удалось – нельзя ведь просто так попользоваться припасом, да и уйти – надо что-то и оставить, и убыток восполнить. Убыль по части съестного Байхин восполнил просто: едва только небо забелело рассветом, как он выскочил из хижины и спустя небольшое время вернулся с грибами. Глядя, как он насаживает грибы на веточки, пристраивая их сушиться, Хэсситай испытал некоторый укор совести. Байхин ведь одеваться не стал, посчитав, очевидно, что не стоит одежду по мокрой траве заново мочить, и выбежал в лес как был – босой, в одной набедренной повязке. Хэсситай в утренней полудреме даже окликать его не стал: решил, что схватило у парня живот, и он вот-вот вернется в землянку. А в землянку Байхин вернулся не сразу, да вдобавок весь комарами с ног до головы покусанный.
Он думал, что я сплю, понял Хэсситай. И решил сгонять по грибы, покуда я не проснулся да не отправился в путь без него. Да, на то похоже. И глаза какие красные… да он что, всю ночь не спал, караулил?
Хэсситай сердито стиснул губы и молча выругался. В конце концов, Байхин – воин, а не невеста на выданье. Подумаешь комары покусали. Комары ведь, а не волки. Ничего господину воину не сделается. А вперед ему наука – как с комедиантами по дорогам шастать. Может, так он скорей опомнится.
Однако против воли Хэсситай окликнул Байхина.
– Не бойся, не уйду, – произнес он и сразу же пожалел о своих словах – так просиял Байхин.
Хэсситаю сразу же захотелось сбежать куда подальше, однако ничего не поделаешь – слово дал. Если бы Байхин хоть раз недоверчиво оглянулся в его сторону, когда они вдвоем собирали хворост взамен того, что спалили вчера! Тогда бы Хэсситай почел себя вправе оскорбиться его недоверием и уйти куда глаза глядят. Однако Байхин собирал вязанку, голову не подымая, да еще и напевал за работой. Слову Хэсситая он доверился безоговорочно и в нерушимости его убежден был свято. А чтоб ему пусто было!
