Меч и корона полностью

Агнесса опустилась на колени у моего кресла.

— Послушайте, госпожа. Людовик снова поступает по указке Галерана.

— А что, он когда-нибудь делал иначе?

— Тот уговаривает короля быть с вами построже, сделать вам выговор и понудить двинуться дальше в путь. Говорит, что ваша болезнь — просто притворство, а Его величество должен приказать вам продолжать путь в Париж.

— Вот как?

Я ощутила, как во мне стало зарождаться легкое недовольство. Впервые за многие дни во мне хоть что-то зарождалось.

— Мы ведь на Сицилии, госпожа.

— Что с того?

Я сообразила, что разглядываю свое платье, туфли даже с некоторым удивлением. Это я выбрала себе такое платье? Мне не нравились ни его тяжесть, ни мрачный траурный оттенок. И как я допустила, чтобы кончики волос поблекли от долгих тягот пути и моего небрежения? Я потерла их пальцами и скорчила недовольную мину. Как поблекли некогда блестящие волосы! Руки нельзя было назвать нежными, а за ногтями я вообще давно не ухаживала.

— Мы на Сицилии! Отправимся ли мы дальше в Италию, в Рим? — настойчиво спросила Агнесса. — Что посоветовал бы вам сделать князь Раймунд?

Ах… Мои думы отвлеклись от забот о гардеробе и прискорбном внешнем виде. Каким трудным делом казалось побудить мысли шевелиться в голове! Теперь уже, впрочем, не казалось.

Будто бы отворился ставень и через окно проглянул первый луч зари. Я снова начинала работать головой.

— В Рим? Не уверена.

— А вы попросите Его величество. Или просто скажите ему! Скажите, что вам необходимо побывать в Риме. Ради спасения своей души. Он вам не откажет.

Подобно тому, как туман тает без следа под лучами яркого солнца, с моих глаз спала пелена, и я вернулась к давнему замыслу. Посмотрела на Агнессу, улыбнулась ей — впервые улыбнулась за Бог знает сколько дней; у меня даже мышцы лица отвыкли улыбаться.

— Значит, мне следует просить об аудиенции у папы?

— И настаивать на ней!

А я уж и запамятовала. Как это могло случиться? Ведь именно таким было мое намерение, когда я все обдумывала и рассчитывала в долгий период сидения в Иерусалиме. Его святейшество поддержит меня против Людовика, а тому придется прислушаться к папе. Папа Евгений всегда стоял и будет стоять выше аббата Сюжера, и аргументы у него куда весомее. Как же я могла так долго не вспоминать о своих замыслах? Пора было (уже давно пора!) брать дело в свои руки, снова распоряжаться своей жизнью, уйти мыслями от безутешного горя и отчаяния, подобных краю пропасти.

— Да, госпожа… — Агнесса протягивала мне какой-то документ. — Вот это выпало у вас из рукава. Я отложила в сторону. Его еще не распечатывали. Мне думается, вам нужно прочитать.

Письмо. Король Рожер принес же мне письмо. Кто, интересно, мог отправить письмо мне сюда? Ничего, подождет. У меня есть неотложные дела. Людовик собирается читать мне нотации, так выходит? Выговор будет мне делать, да?

— На нем анжуйские львы, госпожа.

— Анжу… — Вот это было уже неожиданным. — Подай-ка его мне.

Я выхватила бумагу из рук Агнессы.

«Элеоноре, герцогине Аквитанской, графине Пуату».

Ну, это, по крайней мере, ясно и прямо. Я распечатала письмо с внезапно вспыхнувшим интересом, быстро пробежала глазами единственную страничку. Очень короткое письмо, если учесть, сколько сил и времени понадобилось, чтобы доставить его сюда.

«Отправляю это письмо в твердой надежде, что оно попадет к вам. Рожер Сицилийский — друг нашей семьи, и мы полностью ему доверяем.

В Анжу пришло известие о том, что вы желаете расторгнуть свой брак. Вам не требуются мои советы, чтобы понять: это сделает вас уязвимой. Если вы почувствуете необходимость того, чтобы вас защищала крепкая рука мужчины, который неизменно вами восхищался, то я — такой мужчина. Я могу служить вам глазами и ушами, чуткими и настороженными, как ваши великолепные кречеты.

Мое восхищение вами с годами отнюдь не стало меньше».

Вглядевшись в написанное (довольно небрежные каракули), я громко расхохоталась от наглости и нелепости предложения. От натуги голос мой прозвучал хрипло. Крепкая рука. Глаза и уши. В чем же соль этого предложения? Потом я задумалась об авторе. Не Жоффруа, как я подумала было исходя из доверительного характера письма. К тому же писал не привыкший к аккуратности образованный писец. Нет, написано поспешно, без любви к процессу; резкие вертикальные линии и никаких завитушек; хорошо обдуманные слова так и несутся вскачь по всей странице. И в конце — затейливая горделивая подпись: «Анри Плантагенет».