Стало так тихо, что слышно было, как на песок падают капли воды. Это скатывалась с крыш, с веток деревьев утренняя роса. Вячка легко сел на Печенега и, взяв с собой трех воев (первых, что попались на глаза), а также отца Степана с крестом, поехал впереди меченосцев навстречу своей судьбе. Никто из людей – ни те, что когда-то жили, ни те, что живут сегодня, – не знают, что сулит им судьба…
На берегу пограничной речушки слезли с коней. Рыцарь Даниил и князь Вячка опустились на колени. Клялись землей, водой и кровью. В костер, который быстро разложили меченосцы, бросили слепленные из земли небольшие шары. Перед этим поп Степан коротким кордом сделал надрез на большом пальце левой руки у князя и у рыцаря, каплями их крови окропил земляные шары.
– Мир земле, воде и человеческим душам, – сказал Вячка.
– Мир земле, воде и человеческим душам, – повторил Даниил.
И в этот же миг граф Пирмонт с перекошенным от ненависти лицом схватил заранее подготовленную полотняную торбу, в которую насыпают овес лошадям, подбежал сзади к Вячке, набросил ему на голову торбу и резким движением повалил князя на спину.
– Измена! – закричали кукейносские вои и тут же упали под ударами тевтонских мечей.
– Молодец, граф, – сказал Пирмонту Даниил, поднимаясь с земли. – Легко же мы с тобой поймали такого зверя.
Поп Степан стоял рядом. Крест дрожал в его руках. Глаза заливало холодным липким потом.
– Клятвоотступник! – тонким голосом вскричал поп. – Ты же целовал святой крест! Бог покарает тебя страшной карой!
Он замахнулся крестом на Даниила, но рыцарь ловким движением заломил ему руку.
– Где это ты видишь святой крест? Эти две железки, которые ты связал конским волосом? Он наступил ногой на крест, засмеялся:
– Вот и все. И нет твоего креста, дикарь. Истинный крест, единственный – в Риме. Запомни это навсегда. А сейчас я, рыцарь Даниил, дарю тебе жизнь. Иди, возвращайся в свой Кукейнос.
И тут Даниил вздрогнул, невольно сделал шаг назад – на его глазах длинные темные волосы отца Степана стали белыми, как январский снег.
Вячка лежал с торбой на голове. Руки и ноги его уже заковывали в кандалы.
Даниил, наступив на грудь князя правой ногой, торжественно объявил:
– Король Кукейноса, я, рыцарь Даниил из Леневардена, объявляю тебя своим пленником.
…Это уже когда-то было… Нога на груди… Лапа на груди… Это было так давно, что трудно поверить… Ему было семь солнцеворотов, он был еще не Вячка, а Вячечка. «Вячечка, – любуясь им, весело говорила мать-княгиня. – Вячечка! Солнышко ты мое!» Она выглядывала в окно терема, красивая, синеглазая, а он бегал по весеннему лугу, и каждый цветок, каждый мотылек были необыкновенной острой радостью, сладкой тайной. Из говорливых зеленых лесов, обступавших терем и луг, доносился неутомимый голос кокошки.
А потом была ночь, тишина… И вдруг дикий крик послышался в темном еловом лесу.
– Кто это? – вздрогнув, прижался к кормилице Маланке Вячка.
– Спи, детка. Это – оборотень.
Оборотень! Зверечеловек. Сын тьмы. Волчье лохматое туловище и человечья голова с пронзительными тоскливыми глазами. У него зелено-синяя шкура. Искры сыплются с этой шкуры, когда оборотень бешено мчится в ночном мраке. Мелькают черные леса, туманные болота. Там, где крепко стукнет о землю когтистая лапа, за ночь вырастут волчьи ягоды – черные, горько-кислые, с тягучей слизистой влагой, с маленькими камешками-зернышками внутри. До третьих петухов, до солнечного света может бегать оборотень. И он бежит, вспарывая ночную темень своим диким криком. Куда бежит? Зачем?
– Мне страшно, Маланка, – шептал мальчик.
– Спи, детка, – целовала, успокаивая его, кормилица. – Хочешь, сказку тебе расскажу? Слушай.
Сколько страшных сказок знает старая кормилица! Сколько иголок впивается в сердце, когда слушаешь ее!
А потом снова была ночь и дикий крик в лесу. Вячка спал в светлице и вдруг проснулся. Поставив лапу ему на грудь, на него прямо в упор глядел оборотень. Искры сыпались со шкуры, пронзительно и тоскливо глядели большие умные глаза.
– Мама! – закричал мальчик и потерял сознание.
– Это же твоя собака была, твой Вьюн, – огорченно говорила наутро ему Маланка. – Приласкаться хотел к тебе… Камень на шею, и утопили собаку в Друти.
Нога на груди… Лапа на груди… Это уже было когда-то…
