Со штевня вновь сняли ястребиную голову, так что на первый взгляд судно казалось обычным кораблем, поднимающимся вверх по реке к пристаням Лундена. За илистыми берегами уходили вдаль пологие склоны с полями созревающей пшеницы. Весла скрипели в уключинах. Местный житель, раскидывавший сети на болотную птицу, оторвался от работы и проводил нас взглядом. Он увидел, что корабль военный, и осенил себя крестом, потом снова занялся сетями. По мере того как эстуарий сузился, мы все чаще близко расходились с кораблями, идущими вниз по реке под парусами, наполненными юго-западным ветром. Мы окликали их, интересуясь новостями, как всегда делают встречные суда. Правда, что в Лундене стоит мерсийское войско? Правда. Там ли король Этельстан? Этого никто не брался сказать. Вот так, ничего толком не разузнав о событиях в Лундене, не говоря уж про Уэссекс, мы двигались по направлению к большому дымному облаку, неизменно висящему над крупными городами. Прилив помогал, и нам хватало всего по шести гребцов с каждого борта, чтобы «Сперхафок» шел вперед. Рулевое весло принял Берг, а Эдгифу, ее дети и спутники спрятались под носовой площадкой, на которой стояли я и Финан.
– Ну вот и все, – буркнул старый друг.
– Что «все»? – спросил я, зная, что ирландец недоволен моим внезапным решением пойти на запад, в Лунден, а не на север, в Беббанбург.
– Воины Этельстана в Лундене. Мы присоединимся к ним, дадим битву, убьем Этельхельма. И пойдем домой.
Я кивнул:
– Надеюсь, что все получится именно так.
– Люди тревожатся.
– Начет битвы?
– Насчет чумы. – Финан перекрестился. – У них есть жены и дети, как у меня.
– В Беббанбурге чумы нет.
– Болезнь ходит на севере. Кто знает, куда она распространится?
– Если верить слухам, в Линдкольне мор, – напомнил я. – Но оттуда до Беббанбурга далеко.
– Слабое утешение для тех, кто переживает за свои семьи.
Я пытался не замечать слухи о чуме. Слухи – они слухи и есть, и по большей части ложны, а во времена смерти королей слухи разрастаются многократно. Однако Сигтригр предупреждал меня о хвори в Линдкольне, молва твердила о множестве умерших на севере, и Финан имел право напомнить мне о них. Люди хотели поскорее вернуться к своим семьям. Они пойдут за мной в битву, будут сражаться как демоны, но угроза их женам и детям значит для них больше, чем любая клятва, данная мне.
– Скажи им, что мы скоро отправимся домой, – попросил я.
– Как скоро? – уточнил мой друг.
– Дай мне сначала выяснить, как обстоят дела в Лундене.
– А если Этельстан там? Если он захочет, чтобы мы пошли в поход с ним?
– Значит, пойду я, – уныло ответил я. – А ты отведешь «Сперхафок» домой.
– Я? – с тревогой в голосе воскликнул ирландец. – Только не я! Берг умеет управляться с кораблем.
– Берг будет командовать кораблем, а ты Бергом. – Я знал, что Финан не моряк.
– Никем я не буду командовать! – яростно возразил он. – Я останусь рядом с тобой.
– Тебе нет нужды…
– Я поклялся защищать тебя! – прервал он меня.
– Ты?! Я никогда не требовал от тебя клятв!
– Ты не требовал, – согласился мой друг. – Но я все равно дал клятву защищать тебя.
– И когда? – осведомился я. – Не припомню ничего такого.
– Я дал ее два удара сердца назад, – заявил он. – Раз ты можешь связывать себя дурацкими клятвами, то почему не могу я?
– Я освобождаю тебя от всяких обещаний…
– Кто-то должен позаботиться о том, чтобы ты остался жив, – снова перебил меня Финан. – Похоже, Бог именно на меня возложил обязанность удерживать тебя в стороне от ячменных полей.
Я коснулся молота и попытался убедить себя, что принял верное решение.
– В Лундене ячменных полей нет, – заметил я.
– Это так.
– Значит, дружище, мы будем жить, – заключил я, хлопнув его по плечу. – Останемся живы и поедем домой.
Я пошел на корму. В лучах заходящего солнца за «Сперхафоком» тянулась длинная рябая тень. Я присел на одну из низких ступенек, ведущих на рулевую площадку. Лебедь летел на север, и у меня мелькнула ленивая мысль, что это знак и мне плыть туда же. Но были и другие птицы, другие предзнаменования. Иногда очень сложно познать волю богов, и, даже познав ее, мы не уверены, что боги не играют с нами. Я снова коснулся молота.
– Думаешь, в нем есть сила? – раздался голос.
Я поднял глаза и увидел Бенедетту. Лицо ее пряталось в тени надвинутого капюшона.
– Я верю, что у богов есть сила.
– Бог один, – возразила итальянка.
Я пожал плечами, слишком уставший, чтобы спорить. Бенедетта смотрела на медленно проплывающие за бортом берега Истсекса.
– Мы плывем в Лунден? – спросила она.
– Да.
– Ненавижу Лунден, – вырвалось у нее.
– Есть за что.
– Когда появились работорговцы… – начала женщина, но не договорила.
– Ты обмолвилась, что тебе было тогда двенадцать.
Она кивнула:
– Тем летом мне предстояло выйти замуж. За хорошего человека, рыбака.
– Его убили?
– Они убили всех! Сарацины! – Она буквально выплюнула это слово. – Убили всех, кто оказал сопротивление, и тех, кого не собирались обращать в рабство. Меня собирались. – В последних двух словах звучала холодная ярость.
– Кто такие сарацины? – поинтересовался я, зацепившись за незнакомое слово.
