Но заодно им уже не нужна вера в единого Бога. Милости, которая покончит с нуждой, бескормицей и прочей невезухой, они ждут теперь от промышленности, науки, государства, класса. Ну и дождались — полста лет не прошло, как миллионы людей обчищены, подведены под расстрел, жмурами сделаны за ради промышленности, науки, государства, класса, а Милости все нет. Двадцатый век получил под занавес “грязноногую” войну, где вера в Единого стала вертаться обратно, однако с обликом все более жутким. Теперь уже не Милости ждали от Бога, а кары, отмщения и прочего зажима.
Однако в том, что благостная Вера приказала долго жить, сами религии тоже крепко виноваты. Они напрасно давали знать, что Милость получит каждый, кто не залетел по статье, то бишь заповедь не нарушил, и каждый, кто нарушил, но быстренько покаялся. Народ не находил подтверждений тому, что в случае покаянной проворности и покорности догмам будет все тип-топ и привяжется хорошая жизнь. Люди совсем не въезжали, что в их душах — тоже Бог, и пока там все грязно как в сортире, не стоит ждать Высшей Милости. Единственная “милость”, которой всегда хватало — это была немилость по отношению к иноверцам и еретикам: резню-то всегда можно устроить. Под конец народ решил, что церковники ему лапшу вешают и отказал им в десятине. Но обернулось это тем, что в дурные мозги стали легко западать всякие языческие соблазны и жестокие культы, отчего народу казалось, что притулился к чему-то крутому и великому.
Короче, к концу двадцатого века особи homo sapiens так и остались в куче своей мелкими крысятниками, без внутренней свободы и силы духа, потому-то и получили по рогам при встрече с Будущим.
Вот почему новой религией большинства землян стал аятоллльский Ислам, извращенный в культ Немилостивого Бога.
Вот почему паразит и хищник Плазмонт заделался подателем Милости для тысяч и тысяч слабосильных душ по всей Космике.”
Анонимный пользователь сетевого эфира. Самостоятельная передача, 2075 г, округ Тарсис, префектура Марс. Сообщение терминировано службой “Бет”.
Сановный муж Одноух катил в стольный град из подначального Березовского воеводства. Путь лежал по Новому Теменскому шляху, где было не страшно, даже в сей предвечерний час, буде на землю уже легли длинные тени. Потому и охрана большая не требовалась — токмо два десятка ратников. Головы воров и татей были насажены на колья, каковые отмечали версты — дабы служить назиданием любому, кто поддастся бесовскому искушению. Много усилий было положено, дабы конец поставить вольному перетеканию народа с места на место, поскольку “жидкое” состояние рождает тягу к воровству и татьбе. Теперь почти не осталось бесполезного, праздного и вредного люда, каждый ноне прикреплен к правильному месту: крестьянин — к земле в своей деревне, дворянин и стрелец — к своему полку, казак — к своей заставе, ревнитель веры — к своему приходу, мастеровой и подмастерье тащат свое тягло в посаде. Даже купец, искони подвижный человек, прикреплен повинностью к определенному пути и товару и посему обязан отчет держать перед приказными дьяками, како на таможнях, так и в родной слободе. Всякий должен утруждать себя пред лицом государя, дабы мог Пресветлый за всем пригляд держать и правильное руководство иметь.
Одноух удовлетворения ради вспоминал, насколь удачно исполнял он поручения государевы в своем воеводстве — скорый суд над бродягами и разбойниками чинил; подати брал и с сохи, и с лавки, и с короба, и с быка, и с барана, и за проезд через мост, и за переправу через реку, и за стакан испитой водки; сторожевые полки исправно содержал, гоняя дворян на ратную службу, и не давая боевым холопам почивать спокойно; мосты да дороги ладил и вовремя починял — так что по ним и волосатый слон гульнет, не порушит; зерно в казенные житницы засыпал; что положено — в столицу отсылал, сколько надо — на голодный год оставлял; остальное давал на пропитание дьякам, служилым и холопам. Да еще превратил вотчины князя Березовского и прочих изменников в образцовые казенные поля. Не со стыдом воевода появится пред очи государя.
Одноух отпил из жбана с пивом, с кряканьем закусил хреном… и почувствовал недомогание в животе своем — неприятную тяжесть, напор гнилых ветров и шевеление дурных веществ. Он махнул рукой дьяку, сидевшему рядом на низкой скамеечке, тот проворно высунулся в окно возка и крикнул кучеру, чтобы остановился — господину сойти надоть.
