— Такая, что я — граф Британский и я старший над всеми вами, — ответил я. — Иногда командир может позволить себе то, в чем он отказывает своим подчиненным. Поскольку я командир, а командир бывает только один, то, что я делаю, не может служить примером; но если я позволю тебе сделать то же самое, как я смогу отказать в этом любому человеку в Тримонтиуме? И через год крепость заполонят беременные женщины и пищащие дети — опасность для себя самих и опасность для нас, — которые будут связывать нам руки и разрывать на части наши сердца!
Но эти слова оставляли неприятный привкус у меня во рту, потому что я никогда прежде не использовал свое положение вождя для того, чтобы взять себе что-то, что не предназначалось бы также и моим людям, будь то даже глоток прокисшего супа или не в очередь перевязанная рана.
Какое-то время мы молчали, потом он проговорил:
— Не делай этого, сир.
— Я получу за ней в приданое сотню всадников с лошадьми.
Он быстро поднял глаза.
— И для тебя это единственная причина?
— Это достаточная причина.
— Тогда женись на ней и оставь ее у очага ее отца, как мне пришлось на все это время оставить Телери.
— Это… не входит в условия сделки.
Он снова замолчал, и молчание, более долгое на этот раз, было наполнено мягким гудением ветра и шорохом ливня по кровле, потому что ночь исполнила обещание заката. Дверной полог хлопал и вздувался на сдерживающих его крючках, и огонь лампы метался и мигал, посылая к самым стропилам прыгающие фантастические тени. Потом Флавиан заметил:
— Это первый раз, что ты поступил несправедливо, сир.
И я ответил:
— Это не такое уж плохое достижение. Примирись с моей несправедливостью, Флавиан, я не архангел, а всего лишь смертный, которому на плечи давит множество грехов.
— Мы в Братстве не из тех людей, кто много знает об архангелах; просто мы всегда считали тебя… может быть, чем-то немного бóльшим, чем простые смертные, вот и все, — сказал он и очень медленно двинулся к двери.
Я дал ему почти дойти до нее, но я не мог позволить ему выйти. Я возился с поясом, собираясь снять его, потому что отослал Эмлодда пораньше; но тут я бросил пряжку и попросил:
— Малек, не оставляй меня.
Он тут же обернулся, и в прыгающем свете масляной лампы я увидел в его глазах подозрительный блеск.
— Думаю, я бы и не смог.
Он быстро подошел ко мне и опустился на одно колено, чтобы самому расстегнуть пояс.
— Где Эмлодд держит серебряный песок? Эту пряжку нужно начистить. Он не такой хороший оруженосец, каким был я.
Но большую часть этой ночи я пролежал без сна и с горьким привкусом во рту.
В последующие дни жизнь в замке с виду продолжала идти почти как обычно, но внизу, во тьме под поверхностью знакомых вещей, набирал силу неистовый поток. Этот поток не заявлял о себе никакими внешними признаками, и будь я человеком из мира моего отца, я сомневаюсь, что почувствовал бы что-либо вообще; но моя мать, живущая во мне, знала это выражение в глазах людей и слышала в крови знакомое тайное пение.
За три дня до праздника Ламмаса князь Маглаун не появился за ужином на своем обычном месте в парадном зале; но никто не взглянул на пустое сиденье, застеленное огромной черной медвежьей шкурой, и не заговорил об отсутствии хозяина дома, ибо мы знали причину. Человек не может принять на себя сущность бога, не проведя какое-то время вдали от остальных, чтобы подготовиться к этому… Всегда должен быть кто-то, кто носит Рога; кто дает жизнь и плодородие из своей собственной плоти; одновременно Король и Жертва, умирающая, если придется, за жизнь людей, как умер Христос. Иногда Воплощенным Богом становится жрец, иногда даже христианский священник, потому что в глуши и в горах люди не проводят таких резких границ между своими верованиями, как они это делают в городах; иногда это король, князь, и это и есть старый обычай, заключающий в себе истинный смысл. В этом году Ламмас пришелся на воскресенье, и первая половина дня ничем не отличалась от всех других воскресений.
Рано утром мы спустились из замка, чтобы прослушать мессу в маленькой, крытой папоротником церкви, которая служила одновременно и самому замку, и расположенной под ним рыбацкой деревушке. Кабаль на этот раз не пошел со мной, поскольку был слишком заинтересован конурой, где сидела любимая охотничья сука Маглауна, у которой была течка; но я помню, что Фарик принес с собой своего сокола — он вообще редко отходил далеко от дома без него — и продолжал держать его на руке, когда мы поравнялись с дверью церкви и прошли под каменной притолокой. В церкви было место для домочадцев Маглауна и для последовавшего за мной небольшого отряда Товарищей, но больше почти ни для кого, и поэтому простой народ из замка и из деревни по большей части остался стоять снаружи, на переднем дворе, похожем на отгороженную низкими стенами овчарню. Разницы это почти не составляло, поскольку они могли слышать все, что происходило внутри, через открытую дверь, и в назначенное время три монаха из Святого Дома в Аре Клута, жившие в горбатой хижине рядом с церковью, должны были вынести им Хлеб и Вино.
