— Лучше, что он ушел сейчас, а не через три дня, — пробормотал я, пытаясь, думаю, утешить не только его, но и себя; а потом поднялся, внезапно чувствуя себя таким усталым, словно только что вышел из битвы, после которой меня не поддерживало сияние победы, и повернулся, чтобы повесить фонарь на прежнее место. И в этот самый момент за стеной послышались глухие торопливые шаги, и в дверном проеме возник Левин.
— Голт приказал мне принять командование и позаботиться о людях, пока он будет делать доклад, — потоком полились его слова, — так что я не мог прийти раньше. Я…
Его взгляд упал на лежащее на земле тело, поток слов оборвался, и наступило молчание. Потом он проговорил, медленно и осторожно, точно был немного пьян:
— Он мертв, не так ли?
— Да, — ответил я.
— Я знал, что что-то не так, но он не хотел говорить мне. Он сказал только, чтобы я позаботился о людях, пока он пойдет сюда, чтобы сделать доклад. Поэтому я не мог прийти раньше.
Он подошел еще на шаг и увидел окровавленную головку стрелы и несколько хирургических инструментов, которые Гуалькмай начал собирать, чтобы вымыть; и с подергивающимся ртом взглянул на него:
— Проклятый мясник, ты убил его!
— Мы оба его убили, — возразил я. — Гуалькмай скажет тебе, что если бы стрела осталась в ране, Голт умер бы в течение трех дней; вырезав ее, мы могли бы в одном случае из ста спасти ему жизнь. Это очень неравные шансы, Левин.
— Да, я…, — он прижал ладонь тыльной стороной ко лбу. — Мне очень жаль, я… н-не совсем понимаю, что говорю… он… сказал что-нибудь?
— Он был уже вне своего тела, — ответил Гуалькмай, поднимаясь на ноги.
Но Левин упал на колени рядом с мертвым, наклонившись вперед, чтобы заглянуть в застывшее нахмуренное лицо, и, думаю, уже не замечал нашего присутствия. Он вскрикнул пронзительным, душераздирающим голосом:
— Почему ты не подождал меня? Голт, почему ты не подождал меня? Я бы подождал тебя!
И растянулся во весь рост, обхватив тело руками, как могла бы сделать женщина.
Мы с Гуалькмаем переглянулись и вышли из хижины.
За дверью он сказал:
— Я пришлю пару людей унести тело, — и добавил: — Смотри, как бы могилу не пришлось делать достаточно широкой для двоих.
— Я сделаю все, что смогу, — пообещал я и услышал, как его шаги затихают в темноте между сторожевыми кострами; и по этим шагам, смазанным, нечетким оттого, что он сильно подволакивал свою сухую ногу, понял, насколько он устал. Я оставался, где был, под Алым Драконом, висящим на древке копья рядом с дверью, пытаясь услышать из хижины хоть какой-нибудь звук, пока до меня не донесся топот посланных Гуалькмаем людей; а тогда вернулся в свет фонаря. Левин стоял на коленях рядом с умершим, не отрывая от него глаз, и я, увидев их так, в тусклом желтом сиянии фонаря, проливающемся на две головы цвета дикого ячменя, осознал, как никогда не осознавал раньше, насколько они были похожи. Словно связывавшие их узы были настолько крепкими, что эти двое даже во внешности не могли ничем отличаться друг от друга.
— Из лагеря идут люди, чтобы забрать его, — предупредил я.
Он поднял на мое лицо измученный взгляд.
— Я должен помочь его нести.
— Хорошо, но сразу же после этого возвращайся сюда, ко мне.
Он не ответил, но в последнее мгновение перед тем, как носильщики подошли к двери, выхватил меч из ножен волчьей кожи.
Я метнулся вперед.
— Левин! Нет!
И он снова поднял взгляд, задыхаясь от неприятного смеха.
— Ах, нет, еще не сейчас. Для этого будет время позже.
И таким же быстрым, как и первое, движением вытащил из ножен клинок, лежащий рядом с Голтом, там, где я оставил его, когда мы снимали с раненого доспехи; и с силой вогнал его в свои пустые ножны.
— Ты вернешь один меч на оружейный склад, но я возьму себе тот, что был у
И поднялся на ноги как раз в тот момент, когда носильщики, пригибаясь, вошли в дверь.
После того как тяжелая, неровная поступь обремененных ношей людей растворилась в ночных звуках лагеря, я снова уселся на вьючное седло и приготовился ждать; и Кабаль, встряхиваясь, отделился от тени и немного нерешительно, словно спрашивая, исчезла ли уже причина его изгнания, подошел ко мне, а потом с шумным вздохом плюхнулся на свое обычное место у моих ног. Через какое-то мгновение он поднял голову и, тревожно поскуливая, взглянул на меня; и я, протянув руку, чтобы его погладить, почувствовал, что жесткая шерсть на его загривке немного поднялась. Он был боевой собакой, и он понимал убийство в сражении, но не это. Списки, над которыми я работал, были разбросаны вокруг меня. Теперь на них была кровь, и пятна, высыхая, начинали буреть по краям. Кровь впиталась в плотно утоптанный земляной пол, и повсюду был ее запах и запах смерти. Одно дело, когда твоего друга убивают рядом с тобой в бою (хотя это достаточно тяжелый удар), и совсем другое — когда ты, уже остыв после сражения, чувствуешь, как он умирает у тебя под руками. Я спрашивал себя, вернется ли Левин или же мне стоит послать за ним, потому что я не был уверен, что он вообще расслышал мой приказ.
