— Не знаю. Я подумала о нем в это мгновение — просто промелькнувшая мысль.
— Может быть, это он сам промелькнул мимо нас, направляясь к костру, — сказал я, думая о пустых местах, оставленных у очага в обеденном зале, и о еде и питье, приготовленных для людей, которые больше не приходили во плоти попировать со своими товарищами. Но в эту ночь Самхэйна место для Голта было оставлено в Тримонтиуме, рядом с Левином.
Я почувствовал, как Гуэнхумара вздрогнула и шевельнулась под моей рукой.
— Погиб?
— Почти два месяца назад.
— После него осталась одинокой какая-нибудь женщина — или ребенок?
— Нет, Гуэнхумара.
Теперь я обнял ее обеими руками и притянул к себе, словно пытаясь защитить от чего-то; не знаю точно, от чего. Она была слишком измучена, чтобы почувствовать возбуждение, — выбившаяся из сил, как птичка, которую находишь иногда упавшей на берегу после того, как она проделала долгий путь через бушующее море. Но она прижалась ко мне, словно в этом было какое-то убежище. И я, стоя там на ветру, в пронизывающей, брызжущей темноте, вдруг почувствовал вокруг свет, силу и спокойствие; и мне показалось, что власть Игерны не может длиться вечно, что с ней даже можно бороться и победить ее, и что в конце я смогу быть свободным, и вместе со мной — Гуэнхумара.
— Пусть огонь будет для него теплым, — тихо произнесла моя жена в складки плаща у меня на груди, — или пусть птицы Рианнона споют для него, если это менее больно — забыть.
(«Забыть… Забыть… Ты, что, боишься услышать пение птиц Рианнона, которое заставляет людей забывать?»)
И свет померк, и я осознал, что ветер Самхэйна несет с собой безотрадный холод, что дождь сыплется мне на шею, и что никто не может ускользнуть от своей судьбы. Я поцеловал Гуэнхумару, и это было как поцелуй на прощание.
— Любовь моя, ты должна пойти в дом и лечь спать.
Она поцеловала меня в ответ с бесконечной и восхитительной добротой, как сделала это в нашу брачную ночь.
— Тогда приходи скорей, Артос Медведь, потому что здесь очень одиноко.
— Я приду скоро, — пообещал я.
И она высвободилась из моих объятий и спустилась с вала.
Флавиан вернулся ранней весной, еще до того, как к нам пробились первые за этот год повозки с провиантом. Я выезжал за крепостные стены на старом Ариане, начиная долгий труд по приведению его после зимы в боевую форму, и мы с Флавианом встретились — так неожиданно, что лошади с топотом шарахнулись в стороны, — у поворота, где дорога на Кунетиум выныривает из тени речного ущелья. «Артос!» — крикнул он; «Малек!» — закричал я, и мы, смеясь, восклицая и ругая лошадей, перегнулись с седел, чтобы ударить друг друга по рукам, а Кабаль тем временем прыгал вокруг, бешено виляя хвостом.
— Как дела у Телери и ребенка? — спросил я, когда мы успокоили животных и повернули их к воротам Тримонтиума.
— У обоих все замечательно; он прекрасный малыш и уже пользуется своими кулачками как настоящий боец, — он говорил медленно, с обращенной внутрь улыбкой человека, оглядывающегося на прошедшее счастье, которое было таким полным, что он все еще чувствует его вкус. Потом его голос изменился: — Значит, она приехала?
— Гуэнхумара? Приехала. Но с чего ты это взял?
— У тебя новый плащ.
Я глянул на темный плащ из толстой шерсти, который набросил на себя для защиты от мартовского ветра, пронизывающего насквозь, как нож скорняка. Гуэнхумара не успела пробыть в Тримонтиуме и двух дней, как уже попросила ткацкий станок, а когда двое наших плотников смастерили его, первое, что она соткала на нем, был плащ для меня.
— У меня новый плащ, — согласился я, — но разве он обязательно должен быть соткан Гуэнхумарой?
— Они всегда ткут плащ, чтобы их господину было тепло, — объяснил Флавиан с видом человека, который неожиданно стал разбираться в обычаях женщин. — Моя соткала для меня вот это, — и он встряхнул и расправил складки прекрасного темно-синего плаща с черной и огненно-красной каймой.
— Замечательный плащ, — похвалил я, — и ты станешь замечательной мишенью для саксонских стрел, когда будешь его носить. А вот мне в этом моем тусклом плаще стоит только припасть к земле и сидеть достаточно смирно — и сами Маленькие Темные Люди примут меня за вход в пещеру на склоне холма.
— А, тебе завидно, милорд Медведь!
И мне действительно было завидно, но не из-за плаща с черно-алой каймой.
Мы ехали дальше, обмениваясь новостями о лагере и о внешнем мире, пока не спустились к броду и не перебрались, вспенивая воду, на другую сторону; а когда мы направили лошадей на крутой, грубо вымощенный склон с противоположной стороны, Флавиан внезапно воскликнул:
— Какой же я болван! Нужно было сказать тебе с самого начала. Ханно просил напомнить тебе, что этой весной он пришлет с очередной партией лошадей твоего Сигнуса.
Я почти забыл, что белому жеребенку уже должно было исполниться три года. На войне и в глуши легко теряешь счет времени. Я повернулся в седле, чтобы взглянуть на своего спутника.
— Ты его видел? Он выполнил свое обещание?
