— В таком состоянии, как сейчас, — нет; но иногда Властелины Жизни позволяют человеку собрать всю силу, которая в нем еще осталась, — может быть, ее хватило бы на несколько дней или на месяц — и растратить ее всю одним махом за час или за день; разумеется, если он нуждается в этом достаточно сильно. Я верю, что мне будет дано сделать это.
Величественные огни в небе начали угасать, и по мере того как зимняя ночь принимала свой обычный облик, его лицо постепенно тонуло в тени, словно в черной воде.
— Я жарил каштаны с двумя своими самыми дорогими друзьями, и я видел в зимнем небе нимб Бога, который превыше всех богов. Это хороший способ провести прощальный вечер, — сказал он и, отвернувшись от окна, твердым шагом направился обратно к огню, словно часть той силы, о которой он говорил, уже перешла к нему.
Аквила захлопнул оконные створки, тяжело протопал за ним следом и демонстративно зажег масляный светильник.
Я отошел от окна последним.
Несколько оставшихся каштанов, о которых мы совсем забыли, лежали, обугленные и рдеющие, на раскаленном совке, и от каждого поднималась вверх извилистая струйка дыма. Когда пламя светильника, качнувшись, выровнялось и мягкий свет пролился на свирепый багровый драконий глаз жаровни и притушил его, Амброзий нагнулся, взял со стола, за которым мы ужинали, полупустую чашу с вином и, высоко подняв ее в воздух, с улыбкой повернулся к нам.
— Братья, я пью за завтрашнюю охоту. Хорошей добычи и чистой смерти.
Но когда я увидел, как он стоит там и как пламя лампы превращает шапку его волос в потускневшее серебро, наполняет его глаза, всегда такие бледные на смуглом лице, серым, как дождь, светом и наводит глянец на золотой венец над его впалыми, как у черепа, висками; увидел на его губах слабую, почти торжествующую улыбку, которая не была похожа ни на какую другую из тех, что я видел на них раньше; увидел огромную чашу, горящую в его руке, и сияние на его лице, идущее не только от света лампы, мне показалось, что я смотрю не на Амброзия, которого я знал, а на Короля, убранного для жертвоприношения; и у меня содрогнулось сердце.
Потом мы услышали, как юный Гахерис топочет вверх по лестнице, чтобы спросить, видели ли мы чудо, и это снова был только Амброзий, стоящий в свете свечей с пустой винной чашей в руках.
На следующее утро, когда нам подвели лошадей, Амброзий вскочил в седло почти так же легко, как и все остальные (когда мы два дня назад выезжали из Венты, его пришлось практически поднимать на Поллукса), и сидел там в своих старых, засаленных и покрытых пятнами от дождя кожаных охотничьих одеждах, обсуждая планы на день со своим старшим егерем Кайаном. Невероятным образом к нему откуда-то пришли силы, и даже его лицо меньше напоминало череп, чем в течение всего последнего месяца, так что вся прошлая ночь могла быть не более чем сном.
И однако эта возвратившаяся к нему сила, казалось, не совсем принадлежала миру людей, и в нем все-таки оставалось что-то от сияния, озарявшего его лицо прошлой ночью, так что охотники и батраки с фермы смотрели на своего господина с некоторым недоумением и, похоже, робели приближаться к нему, как никогда раньше, — потому что он был не из тех, кто носит Пурпур среди своего собственного народа, и я не раз слышал, как он спорит с оружейником об установке заклепок или с каким-нибудь старым сокольничим об обращении с соколятами — и терпит поражение, как бывает со всяким, кто спорит со знатоком о его ремесле.
Мир был серым от инея под небом цвета снятого молока, все еще исчерченным последними серебряными и шафрановыми полосами рассвета, но иней был не особенно обильным и не должен был испортить след; и когда мы выехали со двора фермы, обогнули, вспугивая по пути маленьких хохлатых чибисов, лежащее за ней коричневое поле озимой пшеницы и направились дальше, к темной полоске лесов, лошади — даже старый Поллукс — играли под нами после целого дня отдыха, а собаки нетерпеливо рвались вперед на сворках.
