— Если, когда закончится предстоящая нам этой весной борьба, мы победим и отгоним волков на безопасное расстояние, то у нас, возможно, будет время грызться между собой. Если мы потерпим поражение, то будем мертвы, и необходимость выбрать нового Верховного короля покинет нас вместе с нашим последним дыханием, — я обвел взглядом стол Совета, лицо за лицом, и эти лица смотрели на меня в ответ, поддерживая, отвергая, вообще без всякого выражения. Один из наиболее старых советников дремал. — Отец Дубриций, ты говоришь о том, что нам необходимо выбрать правителя до прихода саксов; но, несомненно же, этот Совет, этот Сенат, достаточно сведущ в гражданских государственных делах, в то время как со всем, что имеет отношение к военному руководству, вполне справляется Rex Belliorum, как было в старые времена, когда конфедерация Племен, над которой не было никакого Верховного короля, выбирала из своих рядов одного вождя, который должен был вести войска в бой?
Дубриций, казалось, с головой погрузился в собственные мысли; его глаза снова были полузакрыты. Потом он вновь открыл их, на этот раз не быстро, а с нарочитой неспешностью, и пристально вгляделся в мое лицо, как человек может вглядываться в страницы заинтересовавшей его книги.
— Да, — заговорил он, когда прочел достаточно. — Я беру назад некоторые слова, которые только что произнес. Во всяком случае, я верю, что ты веришь в это великое саксонское нападение. А теперь ответь, почему.
Я остался стоять, словно сесть означало потерять какое-то преимущество. Я наклонился вперед, опершись ладонями о стол, и снова пересказал все, что узнал от наших разведчиков о брожениях за границами владений Морских Волков, о постоянных сношениях между территорией кантиев и Истсэксом. Большая часть этих сведений, конечно же, была им уже известна, но раньше они не собирали мелкие детали воедино, чтобы получить целостную картину. Я рассказал им о том, почему Амброзий (и, если уж на то пошло, и я сам) считал, что нападение должно произойти сейчас, хотя оно не произошло ни в прошлом, ни в позапрошлом году; сказал о вероятности, что варвары наконец учатся действовать сообща, и люди за столом слушали, глубокомысленно кивали, и слушали дальше; и когда я закончил свою речь, вокруг стола загудело негромкое бормотание, которое затихло только тогда, когда Дубриций успокоил его движением руки.
— Так, — проговорил он. — Ты хорошо представил свои доводы, и совершенно очевидно, что ты в них веришь… Это я уже признал. Но все же ты можешь ошибаться.
— Могу, хотя за тридцать лет, проведенных на военной тропе, у человека вырабатывается что-то вроде инстинкта в таких делах. Но у Амброзия тоже был этот инстинкт, и я ни разу не видел, чтобы Амброзий ошибался.
Снова наступила долгая, тягучая тишина, и я в отчаянии уже совсем было собрался снова пуститься в уговоры, хотя, если честно, понятия не имел, о чем еще можно было говорить, когда епископ повернул ладонь, положил ее на стол жестом, говорящим: «Все», и, к моему крайнему изумлению, сказал:
— Да, я тоже.
Он обвел весь Совет быстрым взглядом — и однако чувствовалось, что этот взгляд вбирал в себя каждое лицо по мере того, как он к нему подходил.
— Братья, давайте решим это дело голосованием. Пусть те из вас, кто считает, что нам следует некоторое время подождать с выбором, выскажут свое мнение, положив правую руку на стол перед собой.
Ладони Аквилы и Пердия ударились о крышку стола чуть ли не прежде, чем Дубриций успел договорить, и еще трое советников последовали их примеру почти с такой же скоростью; младшие церковники застыли в неподвижности, сложив руки на коленях; Ульпий Критас приподнял было руку, потом передумал и сделал вид, что потирает нос, потом опять передумал и все-таки положил три пальца на край стола. Верик — тот, чья борода была похожа на птичье гнездо, — неторопливо обдумал свое решение, а затем опустил ладонь на стол с тихим решительным шлепком. Еще один советник воздержался, а епископ, улыбаясь немного сонной улыбкой, оставил свою собственную ладонь там, где она и лежала, большая, пухлая и бледная на полированном дереве. Старец все еще спал, и никто не побеспокоился его разбудить; решение было достаточно очевидным и без его голоса.
Я расстался со своей мрачно торжествующей свитой в воротах комендантского дворца и направился домой, где обнаружил, что один из моих разведчиков вернулся и теперь подремывает, сидя на корточках в углу двора, все еще освещенном последними, чуть теплыми лучами заходящего солнца. Услышав мои шаги, он встрепенулся, быстро, как выдра, вскочил на ноги и пошел мне навстречу, поднося ко лбу сложенные вместе ладони, — жест, которым Темные Люди приветствуют своих вождей.
