— Настолько, насколько обычно бывает, когда стрела пробьет локтевой сустав, — ответил Гуалькмай. — Я вырезал наконечник, и сама рана его не убьет, если только у него не начнется лихорадка. Но…
Он на мгновение запнулся, и я услышал, как мой собственный голос повторяет за ним последнее слово:
— Но?
— Он был почти белым от потери крови — стрела перебила артерию.
Я помню, что заметил тоненькие красные прожилки в его глазах — глазах человека, которому необходимо выспаться и который знает, что ему это не удастся еще очень долго. Я спросил:
— У него есть хоть какие-нибудь шансы?
Гуалькмай сделал руками слабое выразительное движение.
— Если через три дня в нем все еще будет жизнь, то, думаю, он выкарабкается.
Бедуира я нашел лежащим плашмя на моей постели под старым одеялом из шкур выдры; он был удивительно плоским, совсем не как взрослый мужчина, а как юноша-подросток или только что родившая женщина. Его левая рука, обмотанная окровавленными тряпками и уложенная поперек груди, казалась какой-то совершенно чужой ему вещью, и когда я опустился на корточки рядом с кроватью, его причудливое лицо напомнило мне своей белизной нечто, из чего давно уже ушла жизнь, — тонко очерченное лицо черепа, пустая оболочка и обточенные морем кости — так что на одно долгое мгновение, мгновение не столько горя, сколько удивительной неподвижности, я подумал, что он уже мертв.
Потом, когда одна из лагерных женщин, которая толкла что-то в чашке в дальнем углу хижины, поднялась на ноги, чтобы перейти в другое место, он открыл глаза и остался лежать, глядя на меня и немного хмурясь, словно был не совсем уверен в том, что либо он, либо я были здесь.
— Артос, — полувопросительно сказал он чуть погодя, сам, думаю, не сознавая, что нащупывает вытянутой здоровой рукой мою руку; а потом продолжил: — Охота этой ночью… была хорошей?
— Это была хорошая охота, — ответил я. — Пройдет еще очень много времени, прежде чем волчья стая залижет раны и снова соберется выступить против нас.
— Ты, наверно… знаешь об Аквиле… обо всей охране.
— Печатка Аквилы висит у меня на шее, — отозвался я. — Он дал мне ее прошлой ночью, чтобы я сохранил ее для Флавиана.
После этого он так долго молчал, что мне показалось, будто он погружается в сон, но через некоторое время он снова открыл глаза, устремил их на мое лицо и, думаю, сознательным усилием воли увидел меня в первый раз. До сих пор он только видел кого-то, кто наклонялся над ним, и знал, что это был я.
— Аве цезарь! — проговорил он, а потом продолжил голосом, который был не более чем усталым шепотом, но эта его неукротимая, насмешливая левая бровь дернулась вверх и взлетела, точно знамя. — Мне оказана великая честь! Не каждому дано умереть в императорской постели!
Я и забыл, что на мне все еще был венец из увядающих желтых дубовых листьев. Я стянул его с головы свободной рукой и уронил на старое меховое одеяло рядом с Бедуиром.
— Эта шутка была в дурном вкусе. Послушай меня, Бедуир, если я цезарь, то ты — капитан цезаря. Я не могу и не собираюсь обходиться без своего капитана — послушай меня, Бедуир, послушай!
Я склонялся над ним, пытаясь удержать его глаза, но они уже закрывались снова. Он больше не слушал меня — сомневаюсь, чтобы он вообще мог меня слышать; а мне необходимо было до него дозваться — думаю, столько же ради себя, сколько ради него — прежде чем он покинет меня, может быть, насовсем. Я быстро нагнулся еще ниже и поцеловал его в лоб. Вкус тяжелого, мучительного пота был кислым и соленым у меня на губах.
Потом я встал и вышел оттуда, чтобы разыскать Флавиана и отдать ему кольцо его отца; и вновь взять на себя управление множеством дел, которые ждали руки цезаря.
Могущественное войско Саксонской конфедерации было разбито в клочья, и мы вытеснили разрозненные отряды из долины Белой Лошади и из бассейна Тамезис, где поселения саксов стояли в течение более чем двадцати лет; мы отбросили врагов к их прибрежным территориям повсюду, от Портус Адурни до сáмого Метариса, и, честно говоря, я верю – я до сих пор еще верю — что мы могли бы загнать их в море.
Но как бы там ни было, пришел день, осенний день, когда в окрестных лесах гудел ветер, налетающий с болот Андериды, и в этот день Арториус Аугустус Цезарь (не многие называли его теперь Артосом) и три короля Волков, каждый в сопровождении горстки избранных командиров и капитанов, встретились в общем зале давно заброшенной почтовой станции на лондиниумской дороге.
