В своей тяжелой кольчуге он свалился с оглушительным всплеском, подняв в воздух стену воды, и тут же, пока чалый жеребец, всхрапывая, уносился прочь, снова вскочил на ноги, все еще сжимая в руке меч. Укороченный клинок этого меча обошел мою защиту и резко ударил вверх. Острие скользнуло под полу моей кольчуги и проникло в пах, и я почувствовал, как меня пронзает раскаленная, визжащая боль — все выше и выше, пока мне не начало казаться, что она проникла уже до самого сердца; я почувствовал, как вместе с ней входит смерть, увидел темную кровь, брызнувшую на плечо Серого Сокола, и лицо Медрота с по‑прежнему застывшей на нем слабой, радостной улыбкой. Небо начинало темнеть, но я совершенно четко знал, что у меня есть время и силы еще для одного удара; я дернул лошадь в сторону, так что она, часто переступая, пошла вокруг него, и когда он откинул голову назад, чтобы не упускать меня из вида, я ударил в горло, открывшееся над воротом кольчуги. Тот же самый удар, что я нанес Сердику столько лет назад. Но на этот раз я не промахнулся. Вместе с клинком наружу вырвалась кровь; она брызнула тонкими яркими струйками сквозь пальцы Медрота, когда он выронил меч и схватился обеими руками за горло; и за мгновение до того, как он упал, я увидел, что его глаза расширились в некоем удивлении. Это был момент, когда он осознал, что соединяющий нас рок требует своего завершения — не чтобы он убил меня или я его, но чтобы каждый стал погибелью другого.
Он открыл рот, пытаясь схватить им воздух, и оттуда тоже хлынула кровь, и вместе с ней с похожим на отрыжку тонким булькающим звуком вылетела его жизнь.
В тот момент, когда он падал, весь мир поплыл передо мной одним широким пламенеющим кругом, и я свалился с седла на тело Медрота. Я помню, как ударился о воду, и круг стал черным.
Я пытался цепляться за темноту, но боль была слишком яркой, слишком жгучей и вырвала ее из моих пальцев. И я лежал здесь, в маленькой келье, где лежу и теперь, и келья была полна длинных теней, пляшущих на освещенных лампой стенах. Одетые в капюшоны тени монахов, бородатые тени серых людей в боевых доспехах, похожие на призраки каких‑то давно забытых сражений. Но поначалу тени казались более реальными, чем люди, потому что я не думал, что снова проснусь в мире живых. Я слышал негромкое бормотание, которое могло быть молитвой или только ударами крыльев порхающего вокруг лампы мотылька. Я слышал также, как кто‑то стонет, и чувствовал затянувшийся скрежет этого стона в своем собственном горле, но на первых порах мне не пришло в голову связать одно с другим. Какая‑то тень, более темная против света лампы, чем все остальные, стояла на коленях рядом со мной; она шевельнулась и нагнулась вперед, и я увидел, что это вовсе не тень, а Бедуир. Но происходило ли все это в первый раз, или же были и другие разы, я не знаю; и вообще, в эти последние несколько дней все события как‑то перемешались, так что невозможно сказать: «То‑то случилось после того‑то», потому что все они словно присутствуют одновременно и по большей части кажутся очень далекими, дальше, гораздо дальше, чем та ночь, когда Амброзий подарил мне деревянный меч… Я спросил:
— Что это за место?
Или, по меньшей мере, этот вопрос всплыл у меня в мозгу, и, должно быть, я произнес его вслух, потому что какой‑то старый, дряхлый брат — чья выбритая на макушке голова была окружена серебряным ореолом, словно дождевая туча, позади которой сияет солнце, — ответил:
— Чаще всего люди называют его Яблочным Островом.
— Я был здесь раньше?
Потому что это название пробудило что‑то в моем мозгу, но я не мог вспомнить.
И он сказал:
— Ты был здесь раньше, милорд Артос. Я принял у тебя лошадь и отвел тебя в трапезную, где ужинал Амброзий.
И мне показалось, что он плачет, и я не мог понять, почему.
Я выпростал руку и протянул ее к темной тени между мною и лампой, тени, которая была Бедуиром; он схватил ее своей здоровой рукой и, притянув, положил к себе на колено, и, казалось, какая‑то часть жизненной силы перетекла из его ладони в мою, так что свинцовый холод оставил мое сердце и мозг, и я снова смог думать и вспоминать. Я спросил:
— Удалось ли нам выиграть достаточно времени? Константин успел добраться вовремя?
И Бедуир, наклонившись ближе, подтвердил:
— Константин добрался. Ты победил, Артос, с трудом, но победил.
Во мне поднялась огромная волна облегчения — вместе со следующей волной боли; но боль пересилила облегчение, так что в течение какого‑то времени я не мог ни видеть, ни думать, ни даже чувствовать, кроме как чувствами плоти. Слава Богу, она больше не накатывается на меня таким образом — и когда она наконец отхлынула снова, облегчение, которое я испытал, отхлынуло вместе с ней и стало слабым и непрочным.
—
