Гидарий проводил вечер по-семейному, в личных покоях с женой и дочерьми. Когда после сводящей с ума задержки меня ввели в комнату, мне показалась, что в ней очень светло от горящих свечей, очень тепло от стоящей в центре и пылающей ясным алым пламенем жаровни и очень тесно от множества девушек.
Гидарий, который возлежал на обеденном ложе с изголовьем в форме волчьей головы и у ног которого подобающим образом сидела его жена, внешне очень походил на римлянина: его одутловатое лицо было тщательно выбрито, немногие сохранившиеся на голове волосы коротко подстрижены, маленькое тельце с заметным брюшком облачено в римскую тунику из тонкой белой шерсти; а платье его жены было перепоясано крест-накрест в классической манере, как уже почти не носили женщины, даже когда я был ребенком. Когда я видел Гидария, меня всегда удивляло, что он — после того как несколько поколений его предков были магистратами или даже губернаторами провинций — вернулся к титулу герцога, принадлежавшему им до прихода Орлов. Да, это случалось с другими людьми в разных частях Британии по мере того, как наши изначальные государства просыпались от спячки после многих лет, проведенных под властью Рима; но не с теми, кто все еще носил римские туники, клялся римскими богами и ужинал, украсив лысую голову венком из розмарина и осенних фиалок, — как это явно делал Гидарий, потому что остатки этого венка все еще висели у него над ушами.
При моем появлении он поднял глаза и любезно кивнул.
— А, милорд Арториус. Мне очень жаль, что тебя заставили ждать, но ты же знаешь, как это бывает, — нам всем необходимо время от времени сбросить с плеч ярмо государственных забот; ко мне всегда трудно пробиться, когда я провожу тихий часок в кругу семьи.
— Я знаю, как это бывает, — согласился я. — Но у меня срочное дело. Иначе бы я не нарушил твой покой.
Он какое-то мгновение пристально смотрел на меня, потом сделал несколько прогоняющих движений в сторону своих женщин, которые уже неуверенно поднялись на ноги; и они заторопились прочь, оставив за собой недоигранную партию в шашки, лоскут какой-то мягкой вышитой ткани, в котором сверкала иголка, — весь этот милый хлам, который собирается там, где побывали женщины.
Когда они вышли и тяжелый занавес закрыл дверной проем у них за спиной, Гидарий спустил ноги на пол и сел прямо.
— Ну? Ну-ну? Что такое?
Я подошел к нему.
— Герцог Гидарий, менее часа назад я получил сообщение, что граф Хенгест прибыл на север на помощь своим родичам; он высадился за Абусом и направляется к Эбуракуму.
Он потрясенно взглянул на меня, а потом к его покрытым пятнами щекам прихлынула кровь.
—
— Это происходит за пределами твоих границ, — напомнил я ему. — Но я — граф Британский, и потому мои границы шире твоих.
Это было глупо, потому что мне следовало попытаться расположить его к себе, но в этом человеке было нечто такое, что всегда, с самого первого дня, как я вошел в Линдум, заставляло меня ощетиниваться; и годы, в течение которых я пытался действовать с ним заодно, ничего не исправили. Но, честно говоря, не думаю, что что-нибудь изменилось бы, даже если бы я ползал на брюхе у его ног.
Он издал горлом какие-то звуки, но потом, видимо, решил пропустить все мимо ушей и только брюзгливо заметил:
— Ну-ну, говорят, молодые псы лают громче всех. Да будь ты хоть самим Александром, но только пододвинь сюда этот табурет и сядь. У меня начинает болеть шея, когда я пытаюсь говорить с тобой, а ты возвышаешься надо мной, точно сосна.
Я сделал, как он просил, а потом продолжил то, что хотел сказать.
— Я пришел, чтобы сообщить тебе об этом и о том, что через три дня я выступаю на север.
Тут уж он уставился на меня всерьез, и его лоб прорезали морщины.
— Этим летом уже слишком поздно начинать новую кампанию, — предупредил он точно так же, как Бедуир.
— Почти, но не совсем.
Он пожал плечами.
— Тебе лучше знать; как ты сам отметил, ты — граф Британский. Что ж, думаю, если ты сможешь покончить со всем этим одной короткой доброй стычкой, то успеешь вернуться и уютно устроиться на зимних квартирах, прежде чем установится плохая погода.
— Герцог Гидарий, мы не вернемся ни до того, как начнется зима, ни после, — объявил я.
Он посмотрел на меня; его челюсть отвисла.
— Не… вернетесь?
— Не вернемся.
Он постарел на глазах, словно под его кожей стало меньше плоти. Я нагнулся к нему, стараясь говорить рассудительно.
— Ты же знаешь, что в любом случае мы ушли бы весной; а зимой у тебя не будет больше проблем с Морскими Волками. Чем же тогда хуже то, что мы уходим сейчас?
— До следующей весны еще полгода, — он едва заметно, беспомощно развел руками. — Наверно, я надеялся, что ты передумаешь прежде, чем подойдет время.
Я покачал головой.
