Где ты? На каком этаже? На какой планете? Кто ты — Ангел или Демон?.. Почему Off?.. Почему мне не пришло в голову, что все было временным с самого начала? Какого черта?.. Почему все не так, как хотелось бы?
Нет большего удовольствия, чем упасть на только что проснувшуюся землю, пахнущую полынью, одуванчиками и еще чем-то острым и непристойно волнующим.
Я попыталась глубоко вдохнуть, но у меня ничего не вышло. Дышать получалось по-собачьи, словно через несколько секунд мое дыхание остановится, и… видимо, поэтому мне необходимо было надышаться, насыщая легкие кислородом впрок, чтобы хватило надолго после того, как я окончательно утрачу способность вбирать в себя воздух.
Потом накатила усталость. Нечеловеческая, сравнимая разве что с предсмертной усталостью животного. Голова кружилась, обоняние обострилось до крайности — казалось, я слышу все запахи за тысячу километров от места своего внезапного падения. Они подкатывали душными волнами к горлу, и я уставала еще больше, хотя совсем не чувствовала своего тела.
Откуда-то всплыли разорванные воспоминания о цирковой львице. Будто бы я стою у вольера с умирающим животным. Я пыталась вспомнить… но увы! В руках у меня приготовленный к съемке фотоаппарат. Рядом — двое пожилых мужчин: один из них седой, юркий, хорошо знакомый, тоже с фотоаппаратом, а другой — крупный, носатый, в несвежем белом халате. Тот, с фотоаппаратом, много снимает с разных углов и ракурсов. В голове крутятся его разрозненные фразы: «Момент наивысшего напряжения», «Редчайшая удача!»… или вот еще одна: «Ну, давай, милая, сдохни, хорошая! Мне нужен кадр! Один-единственный!»
Я стою в растерянности и мучаюсь вопросом: почему я должна снимать жестокость? Решив, что ничего никому не должна, бросаю фотоаппарат и подхожу к решетке. Мои пальцы непроизвольно хватаются за прутья. Пытаюсь раздвинуть проклятые железки, но… не могу. Оборачиваюсь и вижу в руках у носатого ампулу. К нему подскакивает седой и, растягивая каждое слово, шипит:
— Не тра-а-а-ать инъе-е-е-екцию, и та-а-а-ак сдоооохнет…
— Кто? — вмешиваюсь в их разговор.
Но фотограф не обращает на меня никакого внимания.
— Ты сэкономишь пару баксов, — продолжает Седой, — а я поймаю последнюю каплю жизни в ее глазах… Открываю кошелек и судорожно отдаю все его содержимое врачу. Фотограф отталкивает меня, и деньги медленно летят на пол, похожие на цветные осенние листья.
— Дура, — кричит фотограф, — в нашем деле нужен экшен, впечатления реальности в единственном уникальном кадре, момент… иначе останешься на обочине…
— Кто вы? — сиплю я…
Львица открывает глаза. Они у нее янтарного цвета и совсем не похожи на кошачьи. У нее лицо — да-да, именно лицо — волевой, уверенной в себе женщины… смертельно уставшей и, возможно, поэтому так спокойно принимающей свой уход.
Боже мой, я не хочу сейчас об этом!
@
Налитые тяжелые веки не позволяют открыться глазам. Кое-как, сквозь ресницы, мне все-таки удается разглядеть стеклянную ярко-зеленую траву, покрытую самой настоящей росой. В идеально круглых каплях переливаются крошечные радуги… Ненормальная трава чуть заметно колышется, как если бы дул легкий бриз. Но ветра нет. Удивительно, ветра нет, а трава раскачивается, словно в такт метроному. Ни пошевелиться, ни улыбнуться… Мне так хочется улыбнуться, но… Интервалы между секундами то и дело меняются: неимоверно длинные паузы вдруг рассыпаются барабанной дробью, а потом время опять замирает.
Все эти ощущения настолько нереальны, что кажется, еще мгновение, и явится справедливый кондитер Вилли Вонка в своем знаменитом цилиндре и тут же превратит меня в клубничную жвачку, которую можно будет с легкостью растягивать в разные стороны… а потом я потеряю вкус.
