За окном кружился печальный московский снег. Мое дерево еще не до конца потеряло листья. Пожухшие и сухие, они дрожали от ветра, едва держась на тонких хилых черенках. Хлопнула форточка. Поежившись, я натянула на себя тонкое больничное одеяло. За окном разворачивался целый спектакль: порывистый, шальной ветер на мгновение прильнул к дереву и, качнув его, все же сорвал последние листья. Они поддались невидимой мелодии и понеслись вместе со снежинками, создавая разноцветные воронки. Свежая акварель растекалась по стеклу, словно чья-то незримая кисть, наполненная охрой и белилами, коснулась влажной поверхности и растеклась по ней, вовлекая в себя новые и новые оттенки.
В детстве я часто одушевляла предметы — так было легче переваривать ежедневные открытия. О них стоило рассказывать краскам, уж они-то умели выложить на бумагу незамысловатые сюжетцы…
Улыбнувшись, я дала себе слово, что, как только зима соберется покинуть окно моей палаты, я обязательно поправлюсь. С этой мыслью я задремала.
Меня разбудил запах духов, острый и горький, похожий на тот страшный день с погибшим кузнечиком, стеклянной травой и загадочной Маргаритой. Сердце застучало так быстро, что я проснулась. Передо мной, чуть склонив голову, стояла знакомая фигура. Я ее сразу узнала. Полные, на этот раз кровавые губы, накладные ресницы и… глубокое декольте узкого вечернего платья. На неестественно округлой груди сверкала брошь, сплошь усыпанная алмазами, в виде отпечатка женских губ. Вызывающий наряд довершала сбившаяся косынка сестры милосердия, отчего крест сместился набок и выглядел жалко. На вытянутых руках красотка держала поднос с двумя полными штофами и крохотными тарелочками. На одной из них серела овсянка, на другой круглым пупырчатым бочком зеленел малосольный огурчик. Набор тот еще…
Маргарита склонилась надо мной, демонстрируя содержимое декольте, и аккуратно поставила поднос на тумбочку. На шее блеснул знакомый наборный кулон.
— Твое здоровье! — Она схватила штоф и, шумно выдохнув, рывком опрокинула в себя содержимое. — Ну и чего ты раскисла? Ко всему нужно подходить философски… — Она поднесла тарелку с кашей к носу, принюхалась и разочарованно произнесла: — Фу, сопли размазанные.
Я кивнула и улыбнулась — каши здесь действительно холодные и скользкие.
— Не будешь есть — превратишься в дохлятину, мальчики любить не будут! Давай-ка открывай рот!
Я отрицательно покачала головой и крепко сжала губы.
— А за Артурчика?
Меня чуть не стошнило.
— Вот как? — Маргарита встала и свободной рукой отдернула одеяло. — О! — простонала она. — Ты исчезаешь, дорогуша!
Закрыв глаза, я отвернулась к стене. Странная женщина… Странные обстоятельства нашего знакомства, странное желание принять участие в моей судьбе. Все это вызывает подозрения — с какой стати я ей нужна? Следующий раз нужно бы спросить у нее, откуда она возникает, да еще в таком виде… У меня появилась стойкая уверенность, что брутальная красотка непременно появится еще. Неспроста это все.
Маргарита продолжала топтаться рядом с кроватью, пытаясь привлечь мое внимание. Пришлось повернуть голову. Вместо красотки надо мной склонилась пожилая медсестра.
— Евочка, золотце… пожалуйста! — Перед носом ходила алюминиевая больничная ложка, с которой стекала серая слюнявая каша. — Милосердных сегодня не будет, а я одна на отделение… — Женщина явно торопилась. — У меня… тяжелых… двое. Пожалуйста, съешь кашку!
Я приоткрыла рот. Гадкая каша не лезла и тут же набилась под язык. Я поперхнулась, и ложка царапнула щеку. Медсестра смахнула краем полотенца сопливую полосу и тихонько попросила:
— Давай еще две ложечки?
— Я больше не хочу, — неожиданно прошелестела я.
— Что? — оторопела сестра.
— Пить. Дайте пить… — Слышать свой голос со стороны было дико.
Реакция сестры меня напугала. Она выскочила с ложкой наперевес за дверь и прокричала на весь коридор:
— Доктора сюда! Дарецкая заговорила!
Она лежала рядом с ним поверх одеяла, отвернувшись и закрыв руками лицо, словно готовилась разрыдаться. Она была неплохо сложена… в целом, неплохо. Если присмотреться, пожалуй, излишне спортивна. Когда она надевала облегающее платье без рукавов, в глаза бросались скульптурный рельеф предплечий и перекачанная спина.
