«Вчера, после окончания главного поединка между Клодией и Авреолом, который закончился поражением Авреола, на трибунах Колизея вспыхнули беспорядки. К сожалению, мы вынуждены сообщить, что трое граждан из зрителей были ранены, а один преторианский гвардеец убит выстрелом в упор. Убийца скрылся в толпе и до сих пор не найден. Описания немногочисленных свидетелей противоречивы».
«Войска Чингисхана сейчас заняты столицей Хорезма Ургенчем, их не интересует Персия, а тем более Месопотамия. Вести войну на два фронта варвары не могут».
Фабия медленно шла по узкой тропинке. С двух сторон высокие ограды были увиты виноградными лозами так, что путник постоянно оставался в тени. Зеленые, будто игрушечные кисти недозрелого винограда свешивались над головой Фабии.
Возле двуликой мраморной гермы[47], отделяющей владения Марка Габиния от соседних полей, Фабия остановилась. Ей всегда нравилась эта герма. Лицо молодого Геркулеса, обрамленное бородой, смотрело в сторону владений Габиния. Старое, изборожденное морщинами лицо Меркурия в крылатом шлеме оглядывало соседние владения. Почему скульптор изобразил Меркурия стариком, Фабия не знала — ведь Меркурий, этот хитрый пройдоха, вечно молод и вечно в трудах, опекая дороги, торговлю и жуликов всех мастей. Фабии всегда казалось, что Габиний похож на эту двуликую герму — он стар и молод одновременно. Он равен богам в своем искусстве покорять людские сердца, изменять мнения и заставлять влюбляться в образы людей, которых никогда не было на земле. Потому что Кассий Херея Марка Габиния лишь отдаленно похож на подлинного убийцу Калигулы. Но Фабии нравился этот ненастоящий Кассий, и ей был все равно, каким был тираноубийца на самом деле.
Кино изменило римлян, сделав их более мечтательными и более сентиментальными.
Отсюда, от межевой гермы, была видна вилла Марка Габиния — красная черепичная крыша на фоне светлой серебристой листвы старых олив. Тропинка вывела Фабию прямо к дверям дома. Дом недавно оштукатурили заново и покрасили, но все равно было видно, как он очень стар. Мрамор колонн сделался ноздреватым, от дождя и ветра, узор на фризе едва угадывался, а красная черепица кое-где поросла мхом. Даже вода в фонтане приобрела густой зеленоватый оттенок. Почерневший сатир то и дело начинал кашлять, как живой, и тогда вода выливалась из его горла толчками.
Дверь была отворена — дома в деревнях редко запирают, — и Фабия вошла. Из небольшого полутемного атрия двери вели во все немногочисленные комнаты. Небольшой бассейн в центре атрия был наполнен такой же зеленой непрозрачной водой, как и чаша фонтана у входа.
— Марк! — позвала Фабия. — Где ты? Я принесла твои любимые фаршированные финики. Ты в таблине?
Ей никто не ответил.
— Марк! — вновь позвала она и отворила дверь в таблин.
Но здесь никого не было.
Комната была обставлена изысканно и со вкусом. В высоких дубовых шкафах с дверцами из голубого стекла стояли толстые старинные кодексы. Коллекция терракотовых и серебряных статуэток расположилась на полочке из цитрусового дерева. Одну из стен занимал огромный холст, изображавший красавца в форме трибуна преторианской гвардии, сжимающего в руках окровавленный меч. У ног трибуна валялся, как падаль, зажимая рану в животе, лысый человек в пурпурной тоге, чье белое искаженное лицо с выпученными глазами было старательно списано со старинного бюста. Картина изображала Кассия Херея в момент убийства безумного Калигулы. Вернее, не подлинного Кассия, в тот момент уже почти старика, а молодого Марка Габиния, знаменитого актера в роли знаменитого тираноубийцы.
Всякий раз, заходя в таблин, Фабия непременно останавливалась возле этой картины
и несколько минут смотрела на лицо Марка-Кассия. В этот раз он показался ей красивым как никогда.
— Марк! — снова позвала она, хотя прекрасно видела, что в таблине никого нет.
Окно было открыто, и ветер трепал занавески из тончайшего виссона. Но даже этот проникающий с улицы легкий ветерок не мог истребить отвратительный сладковатый запах, слабый и навязчивый одновременно.
И тут за стеною кто-то застонал, протяжно, мучительно. Голос смолк и вновь запричитал от боли. Фабия поспешно вышла в атрий и отворила дверь, ведущую в спальню. В нос ударил тот же гнилостный запах, что проник в таблин, — но уже в сотню раз сильнее. Фабия едва не задохнулась от отвращения.
— Это ты, Мутилия? — донесся до нее из-за белой занавески сдавленный голос.
