— Вы говорите о правовом вопросе, — сказала Пратт. — Как с этим обстоят дела в Австрии?
— У нас все очень четко определено, — сказал доктор Таммер. Он вынул из папки листок с текстом закона и зачитал: «Параграф шестьдесят два а, 1 гласит: «Разрешается взятие органов или отдельных их частей у умерших людей, чтобы с помощью их пересадки спасти жизнь или восстановить здоровье другому человеку. Взятие невозможно, если врачи получили заявление, в котором умерший или его законный представитель выразил отказ совершить это пожертвование. Взятие не должно сопровождаться кощунственными по отношению к умершему действиями…»
— Кх-кх, — обратил на себя внимание Меервальд.
— Вы хотите что-то сказать? — спросила его ведущая.
— Ну да, — ответил Томас Меервальд, — я имею в виду, что это просто удивительная формулировка. На практике…
— На практике?
— Дело обстоит несколько иначе. Ведь у донора берут не один орган, не так ли?
— Вы имеете в виду так называемое взятие комплекса различных органов? — спросила ведущая.
Меервальд кивнул.
— Я освобожу вас от неприятной обязанности объяснять, что это такое. Довольно распространенной является, например, ситуация, когда у погибших в результате дорожно-транспортных происшествий, несчастных случаев в спорте или на производстве «берут комплекс различных органов», так это называется. Еще более откровенно звучит «потрошить». В Вене говорят «аусбандельн», то есть извлечь все непораженные органы. В американских медицинских кругах мотоциклы с некоторого времени называются не motocycles, a donorcycles, то есть «донорциклами», потому что с мертвых мотоциклистов собирается обычно большой «урожай» органов.
— Если уж вы так откровенны, уважаемый Таммер, — сказал Меервальд, — то я могу продолжить в том же духе. Особенно популярны самоубийцы, которые повесились. Это просто голубая мечта хирурга-трансплантолога… Я прошу прощения.
— Этот Меервальд нравится мне все больше и больше, — сказала Мира, и Фабер вспомнил все, что Белл рассказывал ему о трех симптомах, которые окончательно делают мертвого мертвецом, рассказал, когда он в первый раз пришел к Горану: кома, остановка дыхания и отсутствие рефлексов мозгового ствола. Пока доктор Таммер распространялся о юридических аспектах гибели мозга, Фабер осмотрелся в уютном номере Миры и обнаружил на туалетном столике рядом с кроватью баночки с косметикой, что неожиданно вызвало в нем ощущение счастья.
Координатор Таммер между тем продолжил о правовой основе изъятия органов и заключил концовкой параграфа 62 а, 4: «Органы и части органов не могут — я подчеркиваю — не могут служить предметом юридической сделки или получения прибыли».
— Так звучит, — подытожила ведущая, — законодательное установление в Австрии. Фрау Кингольц, — продолжала она, обращаясь теперь уже к худощавой даме из Любека, — вы хотите пожертвовать одну почку. Что заставило вас пойти на это?
(«Первая, на тощую!» — сказал режиссер.)
— Я хочу сделать что-то хорошее, — ответила консультант по налогам, — и считаю, что это достойно финансового вознаграждения.
— Другими словами, вы хотите продать почку!
Меервальд склонил голову и массивные плечи вперед.
— Да, — сказала Клара Кингольц.
— По какой цене? — спросил тиролец. Он стал чем-то напоминать бульдога.
— За столько, сколько это обычно стоит.
— Вы же наверняка навели справки, — сказал координатор. — Это все же торговая сделка!
— Нет! — вскрикнула худая женщина. — Это не сделка!
— Что же тогда? Почетное пожертвование в обмен на гонорар? — прорычал Меервальд.
Клара Кингольц не скрывала своего раздражения.
— Да, в обмен на гонорар, совершенно верно! — крикнула она. — Но это все же в любом случае пожертвование, не так ли?
— И все-таки как вам пришла в голову такая идея, фрау Кингольц? — Меервальд внимательно смотрел на нее.
— Я получила письмо от господина Сардона, — на этот раз упрямо ответила консультант по налогам. — Я все равно собиралась это сделать, и поэтому я подумала, вот наконец возможность для меня провести санацию…
(«Оставайся на худышке, парень!» — приказал режиссер.)
— Как это понимать — «провести санацию»? — спросил Меервальд, его голос прозвучал особенно гортанно. — При помощи вашего здорового органа?
— Ну конечно, моего здорового органа!
— Вы не усматриваете здесь медицинской проблемы?
— Абсолютно никакой!
— А этической?
— При чем тут это?
— Ну, — сказал Меервальд, — вы торгуете живой тканью, человеческим органом.
— Я вовсе не торгую! — закричала Кингольц. — Я получаю свой гонорар за это. В точности так, как стоит в письме, которое прислал мне господин Сардон.
— Таким образом, — сказала ведущая, — мы вернулись к тому, с чего начали.
(«Фердль, камеру на Джеральдину!» — сказал режиссер. Третья камера теперь смотрела на ведущую.)
— Будет лучше, если я прочитаю вслух это письмо, о котором говорит фрау Кингольц и которое господин Сардон послал многим людям в Федеративной Республике Германии…
