Горан сидел на кровати, когда Мира и Фабер вошли в его палату. У обоих в руках были глянцевые сумки для покупок. После того как они по очереди обняли и поцеловали Горана, что он позволил проделать с собой не произнеся ни единого слова, Мира разложила содержимое сумок на кровати: две пары джинсов «левис», футболки и свитера, кожаную куртку, спортивный костюм, спортивные носки и кроссовки для баскетбола, о которых продавец сказал, что они являются «мечтой всякого мальчишки».
— Ничего ботинки, да? — сказал Фабер.
— Мхм, — только и произнес Горан.
— А кожаная куртка тебе нравится?
— Она классная, — сказал Горан.
— Теперь тебе все это понадобится. Сперва спортивный костюм, потом джинсы и футболки, а когда ты начнешь выходить, то и ботинки.
— Спасибо, — сказал Горан. — Спасибо, Бака, спасибо, деда.
— Мы так рады, что тебе снова стало лучше, — сказала Мира.
Горан не ответил.
— Что такое? Ты этому не рад?
Молчание.
— Горан!
— Что?
— Ты не рад, что тебе стало намного лучше?
Молчание.
— Горан! — сказала Мира. — Я спросила тебя, рад ли ты тому, что…
— Не сердитесь, — прервал ее мальчик, — мне надо прилечь. У меня кружится голова. Пожалуйста, уходите! Уходите! — внезапно резко закричал он.
— Послушай, Горан, врачи сказали, что они очень внимательно исследовали твою печень.
— Было очень больно.
— Это не могло быть очень болезненно. Тебе сделали местный наркоз.
— Не во время прокола, а после.
— Врачи сказали, что для твоего приступа в Сараево может быть только одно объяснение: ты перестал принимать свои лекарства.
— Это неправда! Я их принимал!
— Правда? Ты можешь в этом поклясться?
— В таких вещах я не клянусь. Ты должна мне поверить на слово, Бака. Разве я тебя когда-нибудь обманывал?
— Нет, Горан, никогда. Ты всегда был хорошим мальчиком и смелым. Я… я очень тебя люблю, Горан. Очень люблю.
— Я тебя тоже, Бака. И тебя, деда.
— Но врачи говорят, что другого объяснения не существует. И они действительно сделали для тебя все возможное. Но теперь они ничего не смогут сделать, если ты не будешь им помогать. Ты должен им помочь! Тебе это понятно, да?
— Горан, мы в растерянности. Мы целыми днями задаем тебе один и тот же вопрос, принимал ли ты лекарства. Ты утверждаешь, что принимал. Врачи говорят, что этого не может быть. Врачи знают, о чем говорят. Они смогут тебе помочь, если только ты скажешь, что случилось в Сараево. Пожалуйста, Горан, скажи мне и деда, пожалуйста!
— Если вы непременно хотите это знать, то я не принимал лекарства.
— С каких пор?
— С тех пор как снайпер застрелил маму и папу.
— И тогда ты перестал принимать лекарства?
— Не сразу. Чуть позднее.
— Но зачем, Горан, зачем?
— Потому что я хочу умереть. Я раньше хотел умереть, хочу умереть и сейчас. Врачи должны оставить меня в покое. Я не хочу больше жить! Я хочу умереть!
— Добрый вечер, дорогие дамы и господа! Сейчас девятнадцать часов тридцать минут, в этом выпуске передачи «Время в объективе» вас приветствуют…
— Урзула Лиммер…
— …и Петер Круг…
Ведущий новостей и его коллега сидели рядом. Слева вверху экрана вспыхнула дата: 8 июня 1994.
Петер Круг продолжил говорить:
— …сообщают, что вчера около двадцати минут двенадцатого перед зданием немецко-словенской двуязычной народной школы в Клагенфурте было обнаружено самодельное взрывное устройство; вызванное по этому случаю специальное подразделение вывезло ее на территорию аэропорта Клагенфурта.
Урзула Лиммер подхватила эстафету:
— Во время разминирования в специальном ангаре бомба взорвалась, при этом полицейский Альфред Гольцер получил ранения такой степени тяжести, что сегодня после обеда ему ампутировали обе руки ниже локтя. В нашей передаче мы ожидаем выступления представителя государственной полиции по этому поводу…
Рената Вагнер приглушила звук телевизора. После предварительной телефонной договоренности она пришла к Фаберу в его номер в пансионе «Адрия». Журналистка — женщина около пятидесяти лет, с коротко постриженными каштановыми волосами, овальным лицом и карими глазами — выглядела утомленной. Она сказала:
