Где-то в глубине души Роза сознавала, что она переживает отсутствие Гарри сильнее, чем она рассчитывала. То, что его не было рядом с ней ночью, создало пустоту, которой она не ощущала никогда прежде. Но также она тосковала по тому, что он делал с ней, заставляя ее смеяться, и по тому, как она чувствовала себя в его руках, когда они танцевали. Чаще, чем она того хотела, Роза одинокими ночами представляла, что мог делать сейчас Гарри. К концу второго дня, когда и от него тоже не пришло ни слова, в Розе окрепло предчувствие беды. Сначала она чувствовала гнев, думая, что Франклин успешно завершил дело, но забыл ей сообщить. Потом, однако, стала испытывать отчаянное беспокойство, будучи уверена, что с ним что-то случилось. В конце концов Роза не могла больше выдерживать это напряжение. Она велела секретарю заказать ей билет на следующий рейс на Саутгемптон.
– Вот, только что получили, – Мэри Киркпатрик, задыхаясь, ворвалась в офис Розы.
Роза вскрыла конверт. Ее сердце сжалось от радости: это могло быть только от Франклина.
– Мэри, оставь меня, пожалуйста.
– Что-нибудь плохое, мисс Джефферсон?
– Именно так!
Роза вынула телеграмму из своего стола и, сдерживая дыхание, перечитала первые несколько предложений. Еще некоторое время она боролась с собой, потом глаза ее стали наполняться слезами. Как пловец, тонущий у берега, она боролась, пока не прочитала все. Из миллионов мыслей, промелькнувших в ее уме, одна была как физический удар: «Что мне сделать для него?»
Комната, если можно ее было так назвать, была душной. Находясь на верхнем этаже многоквартирного дома в Ист-Энд, она была не больше клозета. Кроватная сетка была изъедена ржавчиной, матрац продавленный и грязный. Ржавая вода текла из водопроводного крана в раковину, почерневшую от старости. Наверху мрачно покосившееся окно смотрело на свет и на осыпающуюся кирпичную стену здания через дорогу. Тонкие стены, оклеенные цветочной бумагой с подтеками воды, не могли поглотить резкие голоса, доносившиеся из других комнат. Надо всем этим висел отвратительный запах гниющего мусора с узкой улочки.
Франклин Джефферсон лежал, скрючившись, на кровати. Повернувшись к стене, он бездумно смотрел на рисунок на обоях. Если бы его спросили, он не смог бы ответить, как давно он здесь лежит, где он и как сюда попал. Единственное, что он знал – это то, что когда-то, очень давно, он застрелил свою жену.
Франклин закрывал глаза и молил о боли. Если бы боль была достаточно жестокой, он потерял бы сознание. Это могло быть единственным облегчением. Иначе он оставался во власти гротескных, искаженных образов, затаившихся в его мозгу, как фантастические звери, готовые к нападению. Иногда он слышал собственные рыдания, но никто не приходил к нему на помощь, потому что, он был убежден, единственный человек, который мог прийти, лежит убитый его собственной рукой.
Воспоминания Франклина начинались с пистолетного выстрела. Он вспоминал мельчайшие детали – как револьвер дернулся в его руках, горьких запах пороха, ужас и неверие в глазах Мишель, как ее тело опустилось, кровь, выступающая на груди. Он вспомнил, как стоял над ней, кажется, очень долгое время. Но он не мог заставить себя дотронуться до нее. Вместо этого он просто ушел.
Франклин не знал, как долго он бродил или в какую часть Лондона он попал. Он помнил большой рынок с рядами разных товаров, фруктов, овощей, свежей рыбы и кровавых говяжьих туш, висящих на крючках. Он толкался среди людей. Они пререкались из-за пустяков, кричали, и была какая-то очень молоденькая девушка с волосами цвета кукурузных хлопьев и крашеными губами, которая взяла его за руку и увела с рынка. Франклин помнил, что отдал девушке, имени которой он не мог вспомнить, свой бумажник. Девушка привела его в эту комнату и заставила лечь на кровать. Потом она сняла одежду, и он увидел, какое худое у нее тело, кожа да кости. Потом все растворилось в тумане. Может быть, она сказала что-нибудь и он отвечал. В следующий раз, когда он пришел в себя, ее не было…
«Ничего, – думал Франклин, скрежеща зубами от боли. – Я здесь в безопасности. Никто никогда меня не найдет. Скоро все будет хорошо…»
В этот момент стальной осколок в черепе Франклина на миллиметр сдвинулся, чуть-чуть увеличив давление на артерию. Сжатие ослабило прилив крови, и мозг, испытывая кислородное голодание, начал затуманиваться. Другой испугался бы, но для Франклина Джефферсона наступающая темнота была желанной.
Весь день из Лондона поступали мрачные сообщения. Стол Розы был завален телеграммами из Скотланд-Ярда, от сэра Денниса Притчарда и Гарри Тейлора. В одном углу сидел Хью О'Нил, склонившись над телефоном, тихо разговаривая с издателем Нью-Йоркской газеты. Пресса получила историю по проводам из Лондона в час дня. С тех пор коммутатор «Глобал» был постоянно занят.
