Роза смутно припоминала вчерашнее. Она была настолько потрясена, что ходила и говорила совершенно механически. Роза считала, что она была достаточно благосклонна к этой женщине. Из разговора в машине она помнила, что Мишель Лекруа француженка, она работала медсестрой и у нее не было семьи, что она встретила Франклина в местечке Сент-Эстас и вышла за него замуж в Сен-Михиеле, где состоялось бракосочетание. Франклин рассказывал о Мишель как о настоящей героине, но Роза снисходительно отнеслась к этому заявлению, объясняя его любовью. Единственное, в чем Роза не могла сомневаться, что эта женщина – его жена. Это не нравилось ей еще и потому, что брат беспрестанно рассказывал всем о своей женитьбе. Каждый раз, когда Роза смотрела на кольца молодоженов, она болезненно морщилась.
«Кто эта Мишель Лекруа? Что она хочет? Что я должна делать?»
Планы, которые она так долго хотела осуществить с Франклином, рушились; время, которое, как она надеялась, сгладит размолвку между ними, было попросту украдено другой. Роза поклялась, что, чего бы ей это ни стоило, она разузнает все об этой привлекательной нежданной пришелице. Возможно, Мишель Лекруа и в самом деле была большеглазым невинным существом. Но она могла оказаться и совершенно другим человеком, имевшим тайные намерения и грезы. Роза должна была выяснить это.
«Я должна это сделать! Потому что он думает, что теперь Мишель член семьи. Члены семьи включаются в новое завещание. Новое завещание может привести в «Глобал» постороннего человека».
Эта мысль ошеломила и рассердила Розу. К тому же могли возникнуть новые осложнения. Франклин был так увлечен своей любовью к Мишель Лекруа, что, возможно, никогда не задал себе очевидного вопроса: несмотря на какие бы то ни было чувства, которые Мишель питала к нему, найдет ли она свое место в этом новом для нее мире, куда он ее привел? Возможно, следовало не убеждать Франклина в ошибочности его поступков, а показать Мишель, насколько она на самом деле чужая и всегда такой останется.
«Тогда он никогда не сможет обвинить меня в том, что я вмешивалась в принятие ею решения покинуть этот дом».
Мишель внезапно проснулась и секунду-другую не могла понять, где находится. Но, прикоснувшись к Франклину, она успокоилась. Сон пропал. Бледный свет уличного фонаря отбросил ее тень на золотисто-желтые декоративные обои, когда она вынырнула из кровати и скользнула в стеганый сатиновый халат. Мишель осмотрелась, едва осмеливаясь дышать. За спинкой кровати был искусно сложенный камин с медными створками, облицовка которого почти полностью скрывалась за тонкой работы китайской фарфоровой вазой. Рядом с камином стояла убранная тахта и, справа от двери, большой, из орехового дерева туалетный столик с восьмифутовым обрамленным позолотой зеркалом.
Мишель медленно вдохнула запах комнаты. Она впервые осталась наедине с этим большим домом. С того самого дня, когда она приехала в Толбот-хауз, Мишель чувствовала себя так, как будто забрела во двор в волшебном королевстве. Все это ошеломляло, приводило в замешательство. Теперь Мишель решила познакомиться с домом поближе.
Она прошла по холлу на третьем этаже, затем спустилась по винтовой лестнице вниз к центральному холлу, украшенному величественным высоким потолком, безмолвными греческими и римскими статуями с невидящими глазами, холодными коринфскими колоннами. Когда она зашла в картинную галерею, ее размер и величие поразили Мишель. Потолок из красного дерева, застекленный опаловым с отливом стеклом, был высотой по крайней мере футов тридцать. Гигантский ковер почти полностью скрывал паркетный пол. Коллекция картин была вывешена на темной, дубового дерева панельной обшивке. Для Мишель эта комната с таким же успехом могла бы казаться Лувром. Картины были подписаны легендарными именами: Рубенс, Тициан, Гойя.
Сказка продолжалась и в библиотеке. Хотя она и представляла собой небольшую комнату, около тридцати на сорок футов, ее стены были напичканы книжными полками, вырезанными из палисандрового дерева и инкрустированными жемчугом и бронзой. В опойковых переплетах тома мировых классиков стояли длинными рядами в шкафах с маленькими декоративными стеклянными дверцами. Когда она проходила мимо этого наследия веков, то вспоминала свою мать и думала, могла ли та видеть что-нибудь подобное, когда была молода. Ее мать редко говорила об Англии, но по нескольким фразам Мишель поняла, что юность матери, проведенная там, должно быть, была несчастливой. Сейчас Мишель жалела, что не расспросила мать обо всем. Возможно, эти беседы стали бы выражением доверия к Мишель, в котором она так нуждалась, научили бы ее, как люди должны жить среди таких драгоценных вещей, которые были так хрупки, что ими нельзя не только пользоваться, но и прикасаться к ним.
