– Ага, ясное дело.
– Какая-нибудь невинная встреча на балу. А все остальное она придумала. Незнакомый красавец, у которого она ее стянула, так никогда и не узнал, что произошло… Вот как я думаю, Герда.
– Да и я то же самое.
Подняв голову, я снял с полки томик, стоявший на самом виду.
– И мне нетрудно угадать, что за книга подсказала ей этот сюжет.
Я открыл изящное издание «
– «
Я взял в руки перчатку.
– Вот она – перчатка принца, которая вполне стоит Золушкиной туфельки.
– Бедная моя тетя! Не удивляюсь, что она вычитывала свои любовные романы в сказках. Судьба обошлась с ней слишком круто, верно я говорю? Тетя Эмма была мало что калекой, она к настоящей жизни была не приспособлена. Только и умела, что мечтать.
Я молча кивнул.
– Ну ладно, посмеялись, и будет, – решительно сказала Герда. – Я уважу тетину последнюю волю. Откуда бы ни взялась эта перчатка, я положу ее в гроб.
– Я помогу вам.
Мы вошли в комнату умершей, где царила торжественная тишина, и должен признаться, что был искренне растроган, вкладывая эту перчатку – именно потому, что видел в ней воплощение грез, – в руки старой женщины, сложенные на груди, на сердце, которое жило только мечтами.
На третий день мы все – Герда, ее муж, дети и я – вошли в комнату, где покоилась Эмма Ван А., чтобы отдать ей последние почести, а затем, в ожидании похоронного катафалка, сели играть в карты Таро.
Когда в дверь позвонили, я крикнул Гер-де, которая вышла в кухню:
– Не беспокойтесь, я сам открою.
Отворив дверь, я с удивлением увидел перед собой только одного человека.
– Здравствуйте. Вы… один?
– Простите, месье, это дом госпожи Эммы Ван А.?
Его слова разъяснили мою ошибку: посетитель вовсе не был гробовщиком, тем более что в этот момент из-за угла с торжественной медлительностью выплыл катафалк.
– Извините, я принял вас за служащего похоронного бюро. Вы, конечно, знаете, что мадам Эмма Ван А. скончалась?
– Да, месье, я пришел сюда именно по этому поводу.
Обернувшись, он взглянул на людей, выходивших из кабины катафалка.
– Я рад, что подоспел вовремя. Могу ли я побеседовать с вами наедине?
Он был одет в элегантный, темный, безупречно скроенный костюм с галстуком, и в его голосе звучала спокойная властная уверенность человека, привыкшего устранять препятствия на своем пути. Я безбоязненно провел его в гостиную.
– Надеюсь, вы меня простите, месье, если я сразу приступлю к делу, – сказал он на хорошем, почти без акцента, французском. – Я пришел сюда со странной миссией, суть которой непонятна мне самому. Прежде всего позвольте представиться: Эдмонд Уиллис.
И он помахал передо мной визиткой с гербом, которую я не успел рассмотреть, поскольку он снова заговорил, понизив голос:
– Вот уже пять лет я служу секретарем по общим поручениям во дворце королевского семейства. Когда мне разъясняли мои обязанности, я получил от моего предшественника – который, в свою очередь, получил его от своего предшественника, и так далее, уходя назад во времени, – одно весьма туманное предписание. Не знаю, утратило ли оно смысл в процессе передачи от поколения к поколению, или же его специально сделали таковым, чтобы запутать следы, но факт остается фактом: сегодня в королевском доме никому не известно, кто именно его отдал… В любом случае приказ есть приказ, и он гласит следующее: если секретарь дворца узнает о кончине госпожи Эммы Ван А., проживавшей на вилле «Цирцея», дом два, по улице Рододендронов, в Остенде, ему следует доставить туда эту перчатку и положить ее на грудь покойной, перед тем как гроб этой дамы будет закрыт.
И он протянул мне белую перчатку, под пару той, что Эмма, на своем смертном ложе, прижимала к сердцу.
Если все пойдет хорошо, через несколько минут она убьет своего мужа.
Узкая тропинка извивалась по круто вздымавшемуся над долиной склону. Еще сотня метров, и любое неловкое движение окажется смертельным. Оступившемуся не за что будет ухватиться: ни дерева, ни куста, ни уступа, только острые камни, готовые пронзить своими зубьями падающее тело.
Габриэлла замедлила шаг и огляделась. На дороге ни одного любителя горных прогулок; долины, раскинувшиеся на другой стороне ущелья, тоже безлюдны. Итак, свидетелей нет. Не считая, конечно, кучки баранов, пасшихся на лугу в пятистах метрах южнее и жадно поглощавших траву.
– Что, старушка, устала?
В ответ она скорчила гримасу: «„Старушка“ – вот чего тебе не следовало говорить, если дорожишь своей шкурой».
Муж обеспокоенно оглянулся:
– Ну же, соберись с силами. Здесь слишком опасно останавливаться.
В голове Габриэллы какой-то злобный голосок высмеивал каждое слово будущего покойника. «Ты сам это сказал „опасно“. Так опасно, что ты отсюда не выберешься живым,
