К полуночи, когда выглаженная одежда была сложена в несколько ровных стопок, она так напелась, что у нее кружилась голова, а в глазах рябило; она уснула, совершенно успокоившись, – кажется, дневные дела забылись.
Однако назавтра она с трепетом переступила порог 221-й палаты.
Красота этого мужчины ее смущала.
Карл Бауэр уже неделю провел в реанимации после комы. В автокатастрофе ему раздробило позвоночник, и врачи сомневались, что он выкарабкается, но пока ничего не говорили: сейчас они стимулировали нервные окончания, пытаясь определить, насколько все серьезно.
Он лежал под простыней, глаза прикрывала повязка, но и то немногое, что было видно, волновало Стефани. Перво-наперво руки: длинные пальцы, изящные овальные ногти, чуть ли не отполированные, эти руки были созданы, чтобы перебирать драгоценности, гладить длинные волосы… А цвет: смуглая кожа, темные волоски, выше – крепкие мускулы и сияющая чернота завитков под мышками. И губы: четко очерченные, выпуклые, они так и притягивали… А особенно – нос, клинок плоти, точеный, сильный, внушительный, чарующий, полный такой мужской силы, что, задержав на нем взгляд, Стефани ощутила покалывание внизу живота…
Он был высокий. Заметно даже в лежачем положении. Пришлось привезти из подсобки специальную кровать, чтобы не свисали ноги. Он лежал в неподвижности, дышал через трубочку и все равно заворожил Стефани: он казался ей воплощением мужественности.
«Он мне так нравится, что я ничего не соображаю. Будь он некрасивым, мне бы вчера не послышались те слова».
Сегодня она держала ушки на макушке, чтобы все разобрать. Пока она готовила капельницу, отсчитывала таблетки, он проснулся и почувствовал ее присутствие.
– Вы здесь?
– Здравствуйте, меня зовут Стефани.
Крылья его носа задрожали. Пользуясь тем, что он не может ее видеть, Стефани разглядывала его ноздри, жившие какой-то своей самостоятельной жизнью.
– Вы ведь уже были тут вчера утром?
– Да.
– Я очень рад, что вы снова пришли, Стефани.
И его губы расплылись в улыбке.
Стефани не знала, что сказать: ее тронуло, что человек, которого мучают боли после тяжелейшей травмы, находит в себе силы говорить приятное. Этот пациент не похож на других.
«Наверное, он и вчера это сказал, – решила она, – какую-нибудь любезность в этом духе. Да, конечно, тут и думать нечего».
Успокоившись, она поддержала разговор: они поболтали о том о сем, о предстоящем лечении, о больничном распорядке и о том, что с завтрашнего дня к нему начнут пускать посетителей. Прошло несколько минут, Стефани перестала смущаться и совсем освоилась. А потом – она так и застыла – он опять сказал:
– Повезло, меня лечит красивая женщина…
На этот раз Стефани была уверена, что не ослышалась. Ну не с ума же она сошла. Одна и та же фраза – вчера, сегодня. И обращается именно к ней.
Стефани наклонилась, чтобы рассмотреть выражение его лица: чувственность разгладила его черты, подтверждая сказанное, губы набухли; и хотя глаза были закрыты повязкой, казалось, он с удовольствием смотрит на медсестру.
Что делать? Она не могла продолжать разговор. Ответить на комплимент? Но мало ли что он тогда еще прибавит? И куда это их заведет?
Все эти вопросы ставили ее в тупик, и она просто выскользнула из палаты.
В коридоре Стефани расплакалась.
Ее коллега, Мари-Тереза, чернокожая мартиниканка, увидев, что Стефани сидит на полу, помогла ей встать, дала платок и отвела в каморку, где хранили перевязочный материал, – это было тихое местечко.
– Ну, рассказывай, милая, что случилось?
Неожиданное участие вконец расстроило Стефани: она разрыдалась, уткнувшись в пухлое плечо напарницы, и, наверно, так и рыдала бы без конца, но ее успокоил аромат ванили, исходивший от кожи Мари-Терезы, – это напоминало детство, праздники у бабушки с дедушкой или йогуртовые вечеринки у подруги Эммы, жившей по соседству.
– Ну что с тобой, что такое страшное приключилось?
– Не знаю.
– Работа или личное?
– И то, и другое, – вздохнула Стефани, хлюпая носом.
И чтобы привести себя в порядок, с шумом высморкалась.
– Спасибо, Мари-Тереза, мне уже лучше, правда.
Но хотя остаток дня глаза ее оставались сухими, лучше не становилось; главное, она не могла понять, что такое с ней было.
