На десятом гудке в телефоне прозвучало удивленно:
– Да?
– Сильвия? – уточнил он упавшим голосом, учащенно дыша.
– Да.
Плиссон вздохнул с облегчением: все не так скверно, по крайней мере номер он набрал правильно.
– Это Морис.
– О, прости, Морис, я тебя не узнала. Просто я не могла подойти к телефону, я была далеко… А что, случилось что-нибудь? Обычно ты звонишь в другое время…
– Сильвия, а где именно мы будем в Ардеше этим летом?
– В доме одной приятельницы… Ну, приятельницы одних моих друзей…
– А как называется это место?
– Понятия не имею…
Ошеломленный, Морис, поморгав, стиснул телефонную трубку. Так, у нее те же симптомы! Похоже, мы оба деградируем.
– Представляешь, я тоже! – воскликнул он. – Когда меня спросили, то я так и не вспомнил, какую деревню ты мне называла.
– Но, Морис, не понимаю, каким образом ты мог вспомнить то, чего я тебе не говорила. Эта приятельница… ну, в общем, приятельница друзей… короче, владелица дома нарисовала мне, как туда добраться, дом стоит отдельно, и участок расположен в сельской местности, и поблизости нет населенных пунктов.
– Вот как? Так ты мне ничего не говорила?
– Нет.
– Это точно?
– Да.
– Значит, я ничего не позабыл и все в порядке! – воскликнул Морис.
– Погоди, – проговорила Сильвия, не подозревавшая о том, какие страшные опасения собеседника ей удалось успокоить, – сейчас отыщу, где я это записала, и отвечу на твой вопрос.
Плиссон опустился в вольтеровское кресло, доставшееся по наследству от двоюродной бабушки, и улыбнулся, обведя взглядом гостиную: квартира показалась ему столь же прекрасной, как Версальский дворец. Спасен! Избежал опасности! Цел и невредим! Нет, он еще не скоро расстанется с дорогими книжечками, болезнь Альцгеймера еще не прокралась внутрь черепной коробки, не затронула извилин. Долой грозные предзнаменования и мрачные фантазии!
По шуршанию в телефоне он догадывался, что Сильвия перебирает бумаги; наконец раздался победный возглас:
– Ага, вот оно! Ты слушаешь, Морис?
– Да.
– Дом расположен в ардешском ущелье, к нему ведет дорога, названия я не знаю. Значит, так: надо проехать деревню Сен-Мартен-де-Фоссе, затем свернуть на Шатенье; после перекрестка, где стоит статуя Девы Марии, третий поворот направо, и потом надо проехать пару километров. Как тебе такой ответ?
– Вполне подходит.
– Ты хочешь, чтобы тебе туда пересылали почту?
– Какой смысл, всего две недели.
– Согласна. Тем более с таким адресом!
– Ладно, Сильвия, я еще успею тебе надоесть. Ты же знаешь, для меня эти телефонные разговоры… Значит, в субботу?
– Да, в субботу, в десять.
В последующие дни радостные ощущения, возникшие у Плиссона после этой беседы, не развеялись: он пребывал в отличной форме, к тому же скоро ему предстояло отправиться в отпуск!
Как многие одинокие люди, лишенные сексуальной жизни, он тщательно заботился о своем здоровье. Стоило ему услышать, что люди говорят о какой-нибудь болезни, как он тотчас обнаруживал ее у себя и принимался следить за тем, как она якобы прогрессирует. Чем более размытыми и не слишком характерными оказывались симптомы болезни, например утомляемость, головные боли, потливость, расстройство желудка, тем более укреплялись опасения Плиссона, что его постиг именно этот недуг. Обыкновенно он появлялся в кабинете лечащего врача под конец приема – возбужденный, с трясущимися руками и пересохшим ртом, желая, чтобы доктор подтвердил смертоносный диагноз. Каждый раз врач внимательно его осматривал – или по крайней мере делал вид, – успокаивал пациента и отправлял его домой осчастливленным, будто тот и впрямь избежал реальной болезни.
В такие вечера, вечера, ознаменованные избавлением от опасности, выходом из тюрьмы на волю после вынесения смертного приговора, Морис Плиссон раздевался и в большом зеркале – в спальне стоял внушительный шкаф (память о бабушке) с закрепленным на внутренней стороне дверцы зеркалом – удовлетворенно разглядывал себя. Разумеется, красавцем его не назовешь, хотя он и прежде не мог претендовать на это, – но все же он здоров. Совершенно здоров. И это тело, коего никто не домогался, выглядит куда более чистым, чем многие другие, более привлекательные тела, а впереди – долгие годы жизни. В такие вечера Плиссон себе нравился. Кто знает, возникало бы без лелеемых им приступов страха это сладостное ощущение? Впрочем, куда это его могло завести?
В субботу в десять утра он просигналил у дверей дома, где была назначена встреча.
Грузная, безвкусно одетая Сильвия вышла на балкон – настроение у нее было прекрасное.
– Привет, братец!
– Привет, сестричка!
