– Сына, – ответила Клаудия. – Мать всегда надеется, что сын вернется.
– Почему сына? – возмутилась Нелли. – Скорее уж дочку!
– Мужа, – возразила Дорис.
– Любовника, – поправила Рита.
– Может, сестру, – предположил Матиас.
Отвечая, каждый проговаривался о себе. Клаудия страдала от разлуки с сыном, преподававшим в Берлине; Нелли скучала по дочке, вышедшей замуж за новозеландца; Дорис тосковала по мужу-коммерсанту, бывшему в постоянных разъездах; Рита меняла любовников как трусики; что касается Матиаса, молодого пацифиста, который в свое время отказался от армейской службы, предпочтя гражданскую, то ему попросту не хватало семейного кокона.
Улла поглядела на коллег с сожалением, как на умственно отсталых.
– Да нет же, она ждет кого-то, кто умер, но чью смерть она не признает.
– Это ничего не меняет, – воскликнула Клаудия, – это может быть ее сын.
– Дочь.
– Муж.
– Любовник.
– Сестра.
– Или брат-близнец, умерший при рождении, – предположила молчаливая, нелюдимая Роми.
Мы глянули на нее с интересом: если она и не раскрыла тайны дамы с букетом, то, возможно, раскрыла свою тайну и причину своей вечной грусти.
Чтобы внести в спор свежую струю, я обратился к Эгону Амману:
– Ну а ты как думаешь, Эгон, кого она ждет?
Даже участвуя в чайных посиделках, Эгон был немногословен – вероятно, находил нашу болтовню пустой. Он все прочел, все разгадал в свои шестьдесят. Вставая утром в пять, он жадно закуривает, открывает рукописи, пролистывает романы, проглатывает эссе. Тонкий изгиб бровей, породистый нос, длинные седые волосы – весь его облик наводит на мысли о прошлом, богатом приключениями, запахами дальних стран, табачным дымом, замыслами публикаций. Хоть он никого не поучает и ничего не утверждает, он поражает меня вечной любознательностью, жаждой открытий, способностью к языкам; рядом с ним я чувствую себя всего лишь любителем.
Эгон пожал плечами, понаблюдал за синицами, порхавшими над цветущей липой, и обронил:
– Может, первую любовь?
Но, спохватившись, негодуя на свою внезапную откровенность, он нахмурился и строго посмотрел на меня:
– А сам ты что думаешь, Эрик?
– Свою первую любовь, которая не вернется, – пробормотал я.
Воцарилось молчание. Мы все поняли, в какую угодили ловушку. Говоря о незнакомке, мы выдали свои сокровенные желания, признаваясь в том, чего каждый из нас втайне ждал. Мне хотелось проникнуть поглубже в эти головы, но так, чтобы моя осталась непроницаемой! Сколько боли хранит моя бедная черепная коробка, вместилище несказанных слов, угрюмый алтарь, зажатый висками! Есть слова, которые стоит мне произнести, и я сразу слабею. Лучше уж молчать. Разве каждый из нас не черпает силы в молчании?
Вернувшись домой, я все думал о женщине с букетом. Поскольку следующие мои путешествия в Цюрих пролегали воздушным путем или автотрассой, у меня не было случая побывать на вокзале.
Прошло два или три года.
Дама с букетом обладала странным свойством: я забыл ее, никогда о ней не забывая, вернее, думал о ней в часы уединения, когда не с кем было перекинуться словом… Ее образ посещал меня в минуты замешательства. Однако мне случилось как-то упомянуть о ней в телефонном разговоре с Уллой.
– Да, да, уверяю тебя, она все там же. Каждый день. На третьей платформе. Конечно, она не всегда бодра; временами начинает дремать в своем кресле, но потом вздрагивает, подхватывает букет и снова упорно смотрит на рельсы.
– Она меня заинтриговала.
– О чем тут говорить! Хоть она и кажется абсолютно нормальной, это душевнобольная, бедная сумасшедшая. В конце концов, сегодня, в век телефона и Интернета, человека не разыскивают на перроне, ведь так?
– Мне интересно не
– Писатель Беккет ждал Годо.
– Да это ж литература! Он-то хотел показать, что мир абсурден, что в нем нет Бога, что мы заблуждаемся, ожидая чего бы то ни было в этой жизни. Беккет – это чистильщик, он подметает небо, как метут землю, он отправляет в мусорную корзину все твои надежды, как ненужный хлам. Ну а в этой истории меня интересуют две вещи. Во-первых, кого ждет женщина с букетом? Во-вторых, имеет ли смысл ее ожидание?
– Хорошо, передаю трубку шефу, который слышал наш разговор. Он хочет кое-что зачитать.
– Эрик? У меня есть для тебя одна фраза. «В загадке интересна не истина, которую она скрывает, а тайна, которую она хранит»[10].
– Спасибо за цитату, Эгон.
Я повесил трубку, подозревая, что на другом конце провода надо мной смеются.
Прошлой весной я приехал на конференцию в Цюрих поездом. И конечно, стоило мне войти в купе, я тотчас вспомнил о моей незнакомке. Я радовался, что скоро ее увижу, спокойную, улыбающуюся, верную, равнодушную к окружающим, внимающую чему-то, что нам неведомо. Эта женщина, которую мы наблюдали мгновения и о которой говорили часами, стала нашим сфинксом, хранителем тайны, стойким ферментом для нашего воображения.
