Мечты о пламени полностью

— Мне трудно понять, а я твой брат, — он хватает меня за плечи, останавливая на полпути. — Ты жаждешь смерти.

Бесит, что он сможет увидеть панику на моём лице. Жаль, что на мне нет вуали.

— Я не знаю, почему ты это делаешь! Ты явно этого не хочешь. Это всё Король, — шипит он. — Он заставляет тебя сделать это.

Его неприязнь прорывается сквозь мой страх. Я фыркаю, а затем снова фыркаю, увидев отвращение на его лице при этом звуке.

Я обнимаю брата за талию. Сейчас он намного выше меня. Хотелось бы, чтобы он рос и в других аспектах.

— Жди здесь, — говорю я.

Я поворачиваюсь к длинному сиденью у подножия кровати, беру вуаль и затем возвращаюсь к брату.

— Ты изо всех сил старался научиться понимать чувства других. Похоже, ты достиг некоторой степени эмпатии в своих путешествиях по Осолису, и я не могу дождаться того дня, когда ты полностью раскроешь свой потенциал. Я знаю, что ты достигнешь этого в своё время.

Я вижу, что мои слова задевают его; мой вспыльчивый характер сделал меня грубой.

— А до тех пор, возможно, ты поймёшь лучше, если прочувствуешь мою жизнь на себе, — говорю я.

Я замечаю выражение его лица, когда он смотрит на вуаль в моих руках. Ужас. Это ошеломляет меня. Он боится вуали? Он смотрит на неё так, словно она вот-вот взорвётся перед его лицом.

— Кажется, я никогда не понимала, через какую боль ты прошёл, Ландон.

Слёзы заглушают мой голос. Его глаза начинают мерцать, пока я говорю. Я сжимаю его предплечье свободной рукой. Наконец-то понимаю, какое влияние оказал этот материал на его жизнь. Все те разы, когда он плакал из-за того, что меня утащили, или избили до крови и бросили сломленную на полу. Каждый раз, когда ему приходилось красться, чтобы помочь мне, или когда ему не давали нормального воспитания из-за его сестры, находящейся под запретом. Всё это было из-за ткани в моей руке.

Мой голос хрипит.

— Я поделюсь с тобой кое-чем. Вначале я в это не поверила, но теперь я убедилась в этом, — я протягиваю вуаль. — Это просто материал. Он делает то, что мы велим ему, — говорю я и чувствую, что мои черты лица становятся жёстче. — Это символ нашей матери. И она больше не управляет нами.

Что-то проходит между нами: без слов, сдвиг внутри — несокрушимая решимость, что наша мать никогда не вернёт себе эту власть. Мы больше никогда не позволим угнетать себя подобным образом. Он кивает, и я надеваю вуаль ему на голову. Деревянный ободок ему не подходит, и я отбрасываю его в сторону.

Оландон делает несколько пробных шагов и стукается голенью о длинное сиденье. Я в точности знаю, что он чувствует.

— Вени, — ругается он, запинаясь от боли.

Я кладу руку ему на спину, когда он приближается ко мне, и он подскакивает, кружась на месте.

— Я ничего не вижу, — он срывает вуаль со своей головы, и материал падает на пол. — Как? Как ты это делала? Как ты вообще ходила?

Я опускаю взгляд на вуаль.

— Должно быть, ты был очень мал, чтобы запомнить, но у меня было очень сложное время, когда я впервые покинула свою комнату. Я знала только планировку своей комнаты, а затем дорогу к Аквину, когда мать впервые разрешила мне наблюдать за вашими тренировками.

Не думаю, что я когда-либо говорила об этом. Это всё равно, что теребить только что заживший порез.

— Когда в первый же день на улице я упала и услышала смех и колкости, я поняла, что это люди моей матери. Они никогда не будут моими. Я надеялась найти друзей, которые будут ждать меня за дверью, когда я освобожусь. Мечты об этом не давали мне покоя долгие годы. Ты можешь представить моё полнейшее опустошение, когда я поняла, что этого не произойдёт.

— Я знаю, что ты запомнила дворец, — говорит Оландон.

Я наклоняю голову в знак признательности.

— Да, это так. После первого унижения я выходила по ночам на улицу, чтобы попрактиковаться. И со временем мне удалось научиться выживать, обращая внимание на малейшие движения тел людей: на свет, исчезающий между пальцами, малейший поворот в сторону или пожатие плеч. На всё что угодно, чтобы компенсировать отсутствие возможности видеть мимику, — я смотрю на своего младшего брата и улыбаюсь. — Я знала твоё лицо только потому, что очень часто была близка к тебе. Даже сейчас, когда я смотрю на тебя без вуали, я замечаю новые детали.

Оландон приседает перед вуалью, не касаясь её.

— Я вырос на твоих обещаниях, на твоих планах относительно Осолиса. Там, где у некоторых детей звучали колыбельные, я цеплялся за твои слова, как за пророчество, которое, в конце концов, сбудется. Временами я чувствую себя преданным. Что изменилось, почему ты не готова отдать всё, чтобы твои планы осуществились?

Я вздрагиваю от его напористости. Он считает, что я сдаюсь? Что я отпускаю все мои надежды и мечты. Это правда, что они не в каждой моей мысли. Так же, как поиск убийцы Кедрика больше не занимает все мои мысли. Но это не значит, что я чувствую безотлагательность любого из них меньше.