— А мы и сами можем подать, чтоб отцовство установили. И не запретишь, — Пашкина мать попробовала взять тон, которым говорят с гулящей девкой, не достойной уважения. Сама она — порядочная женщина, всего лишь вырастившая преступника, а Ленка — шалава, еще изображает из себя…
— Сейчас достаточно кровь сдать и все…
Это и оказалось для Ленки последней каплей. Они только что вернулись из больницы, где у Варьки брали кровь, и девчонка обревелась. Ленка, жалея ее, тоже была вся в слезах. А теперь второй раз тащить ребенка на экзекуцию, чтобы этот великовозрастный обезьян спрятался за детской спинкой? За этим маленьким тельцем в голубом вязаном костюмчике?
Я никогда не видела Ленку такой. В сумке у нее были бутылочки с кефиром из молочной кухни. Одним движением Ленка грохнула бутылку о тумбочку, и с «розочкой» в руке пошла на женщину:
— Если я еще раз услышу, что этот… ее отец, ты у меня до конца жизни Квазимодой ходить будешь, швабра подзаборная!..
Ленка захлопнула дверь, и, кажется, при этом ударила женщину по лицу. Та еще что-то кричала, но нам уже было не до того. Перепуганная Варвара захлебывалась плачем, я капала Ленке валерьянку.
— Я поверила, что ты ее можешь убить…
— Я теперь Разбойницу в «Снежной королеве» играю, — Ленка вытирала глаза оказавшимся под рукой кухонным полотенцем, — Так что все о'кей…
Белые голуби — это, конечно, красиво. Но для храма — сущая беда.
И если Федька не перенесет куда-нибудь свою голубятню, то уборку, подобную сегодняшней, придется делать каждую неделю. А кому? Ревностных, хотя и сварливых помощниц — подвизающихся при храме бабушек — не пошлешь отмывать двухметровую ограду из красного кирпича, украшенную чугунным литьем, которую и облюбовали милые птицы.
И на колокольню бабушки тоже не очень-то полезут.
Отец Вячеслав был единственным священником в селе, которое, казалось, и Бог забыл. И все вопросы — большие и малые — именно ему приходилось обдумывать, входя в малейшие детали.
Ирине до родов осталось два месяца. Она и так не щадит себя: к престольному празднику собралась делать привычную дорожку из скошенной травы, усыпанной розами — от ворот храма до входа в него. В Пюхтицком монастыре подсмотрела, и терпенья достало ей — повторить. Прихожане первый раз — ахали, ступить не решались.
— Никак Владыку ждете? Для кого красота такая?
— Для вас, для вас, дорогие, — повторяла Ирина, и манила рукою — идти.
И записи духовных песнопений, что теперь звучат в храме до позднего вечера — тоже ее дело. Кто бы и когда ни пришел — открыты двери. И тихо, будто — вдали, будто — с небес — мужской хор.
Порой и лучше придти, когда никого нет. Поставить свечу. Сказать, что хотел, Богу. В такие минуты не стоит смотреть в лица прихожан. Отец Вячеслав проходил, опустив глаза. Как бересту — огонь: в изгибы, в изломы, в муку; так и тут: все чувства на лицах — в неведомых страстных просьбах.
Отец Вячеслав никогда не считал, что ему дано многое. Может быть, кто-то и читает мысли… Правда, плачущий ребенок обычно успокаивался, стоило священнику положить руку на детскую головку. На крестинах у отца Вячеслава всегда тихо бывало. Но какой, верно, тяжкий и ответственный дар — видеть, что делается в чужой душе… С чего это он к душе подошел? Начинал-то — с голубей…
— А голубям не иначе как…
— Шеи посворачивать, — мягко закончил знакомый голос, — Но лучше — Федьке.
Отец Вячеслав быстро повернул голову. В дверях стояла, стояла… но еще время нужно было, чтобы разглядеть.
В последние годы зрение у него ухудшалось стремительно, вплотную подводя к слепоте. И в областной клинике, где он раз в полгода лежал, с переменами к лучшему не обнадеживали.
— Следующий субботник за мной, — сказал тот же голос, — И рогатку сделаю для Иосифовны.
Вот когда он узнал:
— Славушка!
Это была старая знакомая. Когда он только получил назначение сюда, во время первых же служб, обратил внимании на пару. Бабушка с внучкой стояли обычно близ иконы «Умиление», столь любимой Серафимом Саровским. Белокурая девочка лет пяти еще путала порою руку, которой надо креститься. Бабушка — высокая, худощавая, с интеллигентным лицом, в светлой кружевной накидке, вместо привычного женщинам — платка. Он тогда еще подумал, присмотревшись к ней, что знает она службу не хуже него.
Славку по осени увезли в город, а дружба с Наталией Сергеевной скрасила им с Ириной несколько лет.
Ее дом был в пяти минутах от храма, возле святых источников. Когда-то считали их просто родниками — бьют два ключа с удивительно вкусной водой, и березовая роща над ними — красиво.
Потом стали замечать случаи исцеления. Кто, хлебнув целебной воды, пьянство оставит, кого желудок томить перестанет, от кого темные мысли уйдут.
Набрали воды — повезли на исследование. Но чудо не объяснишь, и узнали только, что в ключах много серебра, будто святили водицу… Поставили тут всем миром часовню, и начали не только приходить за водою, но и приезжать издалека.
