Может быть, минимум любви в сплаве телесных и духовных влечений? Но любовь юношей — и еще чаще девушек — бывает и платонической, а в любви пожилых людей телесные ноты приглушены, а то и совсем беззвучны.
Может быть, минимум любви — это желание делать другому приятное, заботиться о нем? Но оно есть и в дружеском чувстве, и в родственной любви, особенно старшего к младшему — отца и матери, дедушки и бабушки, тети и дяди…
Вокруг любви скопилась тьма предрассудков и полуистин, и часто, к сожалению, они кажутся нам букварными истинами. Вот, например, мнения-соперники, в которые верят очень многие: любовь эгоистична — пожалуй, чаще так думают мужчины; любовь альтруистична — пожалуй, чаще так думают женщины.
Большинство из тех, кто писал о любви — с древности и до наших дней, — были глубоко убеждены, что любовь пропитана альтруистическими чувствами. Но, по-моему, любовь так же далека от альтруизма, как она далека от эгоизма.
«Как это так? Если любовь — не верх альтруизма, то какое же из чувств его в этом превосходит?» (Куйбышев, Дворец спорта, апрель, 1980).
«Вы пишете, что любовь — враг эгоизма и альтруизма, что она стремится к равновесию двух сердец и не терпит ничьего перевеса. А как это может быть в самой жизни, в реальных отношениях его и ее? Ведь в каждом человеке есть перевес или эгоизма или альтруизма, и значит, такой же перевес есть в их чувствах и отношениях» (Павел С-й, Пятигорск, август, 1979).
Хорошо, когда спор идет вокруг сложных и запутанных вещей — особенно если эта сложность появляется вдруг на месте привычных аксиом. Есть разные виды спорности: одна идет от бедности самой мысли, другая — от бедности в ее восприятии. Иногда спорность мысли говорит, что эта мысль устарела, иногда — что она нова, непривычна. Все это, видимо, и помогает прояснить споры, и поэтому чем больше их и чем они глубже, тем лучше для истины, а чем их меньше и чем они мельче — тем легче полуистине выдать себя за истину.
Многие, кстати, думают, что альтруизм, самоотречение — наилучшая противоположность эгоизма. Но и альтруизм (от лат. «альтер» — другой) и эгоизм (от лат. «эго» — я) оба стоят на сваях неравенства; только эгоизм — это вознесение себя над другими и умаление других, а альтруизм — вознесение других над собой и умаление себя.
Конечно, забота о других в ущерб себе может быть высшим видом человечности — особенно в опасности, или в уходе сильного за слабым, или когда человек отдает от своего избытка чужой нехватке (а тем более — когда отдает от своей нехватки)… Самоотказ благодатен, когда он уравнивает неравное, создает равновесие в колеблющихся отношениях с другими людьми. Но если самоотказ выходит за рамки равенства, то он ведет к самоумалению, делает человека кариатидой, которая держит на себе других людей.
Речь идет не о самопожертвовании, высшем виде самоотказа: оно тоже бывает благодатным, но только в исключительных, драматических условиях; кстати, им движет не закон равенства с другим человеком, а закон предельного неравенства — закон самоуничтожения ради спасения другого.
Пожалуй, наилучшая противоположность эгоизма — это равновесие своего и чужого «я», стремление не возносить себя над другими и других над собой, а относиться к другим как к себе самому. Это, наверно, первичная клеточка гуманизма, его психологическая основа, и она родственна любви…
«Но как отличить настоящую любовь от временного увлечения или тем более влечения?» (Новосибирск, НЭТИ, декабрь, 1976).
Человеческая любовь по самой своей природе тянется к равновесию двух «я» — хотя бы примерному, колеблющемуся. Пожалуй, такая тяга — в сплаве с наслаждением чувств — это сама суть любви, сама ее психологическая материя. Основа всех видов человеческой любви, как бы глубинная ось ее чувств — это отношение к любимому человеку как к себе самому: такое состояние души, когда все в нем так же дорого твоему подсознанию, как ты сам.
А чем отличается от любви влюбленность? К сожалению, об их глубинной разнице почти молчит психология, и лишь внешними касаниями говорит искусство. Пожалуй, в мировой литературе есть только один эпизод, в котором по-настоящему уловлена эта разница, хотя и тут она не осознана как разница влюбленности и любви. Это сцена из «Войны и мира», когда Андрей Болконский признается в любви Наташе Ростовой, получает ответное «да» — и в душе его вдруг разыгрывается мгновенный и загадочный переворот: влюбленность делается любовью.
«Князь Андрей держал ее руку, смотрел ей в глаза и не находил в своей душе прежней любви к ней. В душе его вдруг повернулось что-то: не было прежней поэтической и таинственной прелести желания, а была жалость к ее женской и детской слабости, был страх перед ее преданностью и доверчивостью, тяжелое и вместе радостное сознание долга, навеки связавшего его с нею. Настоящее чувство, хотя и не было так светло и поэтично, как прежде, было серьезнее и сильнее».
