– Благодарствую, – Марина улыбнулась. – Так вот, где-то месяца с полтора, когда я поторапливать с разводом стала… Надоело профурсеткой по отелям прятаться, а репутацию ронять, с женатиком связавшись, кому оно надо? Так вот, Юрок по-иному заговорил, вроде как жена его больная сильно и бросить ее нельзя, потому что бесчеловечно. И что немного ей осталось, пусть доживет спокойненько… бумаги показал, по которым выходило, что ей и вправду недолго жить. Я еще порадовалась, что мужик такой крепкий, если уж ее не бросил, когда припекло, то и со мною так же будет. А оно вот… и в пансионат он ее повез, чтоб вроде как обследоваться, а я еще подумала: как обследоваться, когда тут врачей нету?
– А вы следом поехали? – Венька глядел недовольно, злится, что Семен кольцо прибрал, ну так ничего, перетерпит, а то привык командовать, тоже, пуп земли.
– И поехала. А что? Нельзя? Да я ж говорю, горячая я, ревнивая. Как представила, что они тут, вдвоем, на природе отдыхают, так прям всю перевернуло! Вот и сорвалась! И не жалею теперь, а то б вышло, что он чистеньким вернулся, без жены, я за него замуж без задней мысли, а он потом и со мною так же, в пруд…
– Так думаете, это он ее убил?
– А то кто? – удивилась Марина. – Кому ж она, блаженная, еще мешала?
По столу медленно полз солнечный зайчик, круглый, яркий, радостный. Только вот на душе было совсем нерадостно, да что там говорить – тошно и противно, а отчего – не понять. Ну, обломалось с Мартой, ну так не конец же света, и с самого начала понятно было, что ничего с ней не выйдет, чего переживать-то?
А он и не переживает, точнее, переживает, но не из-за белобрысой – из-за Бальчевского, который не отвечает на звонки, из-за того, что торчать в этом, мать его, пансионате надоело, что домой охота или хотя бы выпить, а нету. И завтрак в глотку не лезет.
Солнечный зайчик исчез, заслоненный чьей-то тенью, и звонкий тонкий голосок пропел:
– Здрасте. Можно?
Рыжая. Та самая, с которой он думал познакомиться. Думал и передумал, забыл как-то, а сейчас, когда сама подошла, всякое желание отпало.
– А это и правда вы?
– Я – это всегда я.
А девица ничего, хорошенькая. Загорелая и симпатичная. Белый легкий сарафанчик, косички, яркие пластмассовые браслетики.
– Кла-а-а-с! – протянула рыжая и, плюхнувшись на стул, сунула лапку с накрашенными ноготками, представилась: – Таня.
– Никита.
Улыбка у нее хорошая, зубы тоже.
– Ой, а я когда вас увидела, сразу узнала, только подойти не решалась. Вы такой, такой… – Она закатила глаза, захлопала ресницами и руки сложила, точно собираясь вознести молитву. – Я вас просто обожаю!
Солнечный зайчик вернулся, прыгнув на длинную загорелую шею Тани, и, чуть подумав, скатился ниже, к ключицам.
– Вы просто прелесть! Мне ваши песни все-все нравятся. Особенно эта, которая про «Я за тобой по льду пойду…», так я вообще тащусь!
Глаза у Тани круглые, чуть вытянутые к вискам, подведенные черным карандашом и лилово-бежевыми тенями. А пухлые губки блестят, переливаются розовым перламутром помады.
– Ой, я вам, наверное, мешаю? Вам, наверное, все это говорят, ну что вы – жутко талантливый, а вы сюда отдыхать, да?
