Долгие восемь лет я прожил в этой тюрьме, сперва в детском отделении, а после меня перевели в общую «массу». Тюрьма – иначе это место просто не назвать. Целых восемь, невероятно долгих лет, казалось, я никогда не выйду из этого заведения. Если бы меня спросили, как выглядит ад, я бы не задумываясь, ответил: «Как лечебница Джареда Маккли». Лишённое смысла существование в этих стенах действительно походило на вечное, цикличное, по-настоящему адское страдание. Распорядок дня через пару недель сделал бы из абсолютно здорового человека сумасшедшего, но они неустанно твердили, что все, что они делают, благоприятно сказывается на пациентах. Трижды в день нас кормили препаратами, которые способны успокоить бешеного носорога или даже извергающийся вулкан. Ничего не изменялось на протяжении всех этих лет. Абсолютно ничего. Конечно, часто бывало, что я отказывался есть или принимать лекарства, тогда меня обязательно связывали и вкалывали лошадиную дозу какой-то мути, так что несколько дней сложно было даже ходить. Такие меры действительно не могли не действовать, видимо, правда профессионалы своего дела. Вероятно, их девиз: «Нет человека – нет проблем». За видимым спокойствием камня, все та же подавленная, загнанная в угол, ярость, таилась, где-то глубоко внутри меня, ожидая своего часа и с каждым днём возрастая в разы и казалось, что когда-нибудь она просто разорвёт меня на куски намного большим, чем ядерный взрыв. Каждый раз, глотая пилюли, моё воображение рисовало самую медленную и мучительную смерть для каждого работника этого дурдома. Стоило большого труда не потерять себя в лабиринтах собственного сознания, сопротивляясь эффектам медицинских препаратов и научиться отделять иллюзии от реальности. Каждый день я боролся и вот в один момент все это безумие закончилось.
Все изменилось за один счастливый день. Всеобщий траур. Старый Маккли умирает от сердечного приступа в собственном кабинете с телефонной трубкой в руках, широко распахнув рот и уже погасшие глаза, а вдобавок испачкал штаны и кресло, в котором сидел. На похоронах собрали всю больницу от поваров и санитаров до докторов и профессоров, даже пациенты и те были приглашены. Неофициально, конечно. Коллеги доктора читали прощальные речи, чуть ли, не возвышая усопшего над живыми, словно речь шла о господе боге. Мои коллеги напротив, вовсе не понимали, что происходит. Некоторые не могли вынести вид мертвеца и сходили с ума ещё больше. Кто-то пытался говорить с умершим и, похоже у него действительно получалось, а кто-то пел рождественские песни или просто катался по земле с безумными криками, а я в свою очередь глядел на тяжёлый дубовый гроб и слегка аплодировал той, кто забрал этого старого говнюка с загробный мир. Со стороны картина выглядела весьма забавно, несмотря на ситуацию. Полная вакханалия.
Место нового главного врача быстро занял Стэнли Кроук, сорокалетний англичанин, с самым вежливым и приятным выражением лица, которое я когда-либо видел. С самого начала я испытывал к нему симпатию, как к доктору и ни капли не ошибся, он был добр ко всем без исключения. Сразу после назначения он провёл с каждым пациентом по паре бесед лично и в заключение, уже через пару недель, выписал одиннадцать человек, в том числе и меня. Наверное, я должен был сделать радостное и удивлённое выражение лица, но внутри была бесконечная пустота, так тщательно сформировавшаяся в бледных стенах. Кроук говорил мне, что эта пустота быстро заполнится новыми событиями и эмоциями. Ничего не оставалось, как просто поверить в это.
Оставив за спиной мрачное здание и кованые врата лечебницы, я сразу почувствовал облегчение и страх неизвестности одновременно. «Что теперь делать?» – возник вопрос. Волнение подступило к горлу и вместе с тем начала проявляться, как я думал, покинувшая меня злость. Как-то слишком быстро.
Дойдя до дверей родного дома, до тех самых скрипящих и массивных дверей, в которые ломился Дэни, очертания, которого практически стёрлись из памяти, я заглянул в запотевшее окно и увидел родителей. Прошло немало лет, и они заметно состарились, новые глубокие морщины покрывали их лица, а в глазах сияла приобретённая мудрость и спокойствие. За все это время меня не навестили ни единого раза. Ни одной встречи за много лет. Тут я перехотел заходить в дом и даже просто показаться и поздороваться, не было ни малейшего желания. Они, должно быть, думали, что я уже мёртв или превращён в растение. Последний раз, взглянув в их счастливые лица я развернулся и зашагал прочь по длинной дороге, которая вела в самую гущу города, больше похожего на большую деревню и в этот самый момент я ощутил, как она покрывает собой все, каждого человека, каждое растение, каждую молекулу по-отдельности и весь мир сразу, как абсолютная, эталонная тьма, плотная, чёрная и уже почти осязаемая – тень моего безумства.
