Не успела буквально долю секунды. Захлопнув дверцы прямо перед надиным носом, трамвай тронулся, и, как гениально выразился самый загадочный писатель ХХ века, «взвыл и наддал». Надя со злости топнула ногой и выругалась матом.
«Если не везёт, то это надолго»…
Она уже вполне настроилась на пятнадцатиминутное ожидание, когда около неё вдруг резко затормозила сиреневая, новенькая машина с тонированными стёклами. Дверца приоткрылась, и показалось улыбающееся лицо ординатора Горевалова.
– Подбросить?
– Подбрось. Только поймать потом не забудь…
– Постараюсь.
Подкрепляя своё галантное предложение действием, Пётр Егорович открыл ей дверцу.
Надя на виду у своих однокурсников не спеша обошла гореваловскую машину и уселась на переднее сиденье.
– Куда поедем? – Пётр Егорович внимательно посмотрел на неё. Надя ответила ему не менее длинным взглядом.
– Куда угодно… только подальше отсюда.
– «Фрегат» подходит? Там шашлык в секунду сообразят. Или ты люля предпочитаешь? С горючкой у них без проблем, хоть и безалкогольный шалман считается. Портвейн у них крымский, сухарь болгарский. Шампань есть всегда…
– Вино какой страны вы предпочитаете в это время суток? – не сдержалась Надя и прыснула.
Горевалов глянул так безнадёжно, так тупо и хмуро, что объясняться было бесполезно.
«Перевозочное средство – боров»…
– Я бы водочки треснула, – с трудом согнала она улыбку. – Простой советской…
(Советская пресса, ноябрь 1986 года)
Ноябрь почти перевалил свою середину, но зима в К… всё не начиналась. Перезрелая осень не желала уходить. Погода день ото дня становилась всё омерзительнее, и дни вытянулись за днями в безрадостную череду – поздние утра, ранние ночи, ползущие куда-то низкие облака, цепляющие брюхами за крыши девятиэтажек, лужи, дожди, временами переходящие в снег. Температура стабильно держалась плюсовая, и снег, не успев коснуться тротуаров, таял на лету.
15 ноября 1986 года, в субботу вечером, Надя Берестова стояла у Танка и мёрзла. Договорились встретиться здесь в шесть, но она, боясь опоздать из своего микрорайона, вышла с запасом, добралсь до центра минут за двадцать, и встала здесь как дура. До назначенного часа оставалось чуть не полчаса, и ни Булгакова, ни Ломоносовых ещё не было. Для похода в ресторан девушка надела довольно открытое платье, ажурные чулочки и югославские туфли. Последние были куплены в Москве в «Ядране» три года назад, и служили верой и правдой на всех подружкиных бракосочетаниях. Несмотря на поношенность, это были очень хорошие туфли, долженствующие выручить и на сей раз. Смотрелись они очень даже неплохо, и, если не приглядываться…
Самым существенным недостатком туфель была тоненькая подошва. Даже вместе с тканью чулка она являлась отвратительным теплоизолятором, и было такое ощущение, будто Надя стоит босиком на мокром стынущем асфальте. Демисезонное пальто тоже почти не спасало от ветра, норовившего задуть то за воротник, то под подол, то в рукава; и только зонтик служил хоть какой-то защитой. Время тянулось так медленно, что даже не верилось в неодушевлённость этой штуки – в то, что она совсем лишена каких-то личностных качеств, например, вредности, злобности и ехидства.
Берестова не одна испытывала суровость погоды. Танк в провинциальном К… был традиционным местом встречи горожан, особенно тех, кто желает провести романтический вечер, напоминая знаменитую московскую «Пушку». По периметру постамента стояло человек 40, в основном довольно молодые люди обоих полов, в состоянии ожидания «минуты верного свиданья». Поскольку каждый, идя сюда, стремился одеться не потеплее, а помоднее, ощущения у всех ожидающих были примерно одинаковы.
Наконец, со стороны мединститутской общаги показался Булгаков. На нём была довольно плохонькая суконная куртка до колен, чёрная, точно матросский бушлат, с капюшоном, и не было шапки. Зонтика у Антона тоже не было, и его густую шевелюру нещадно мочил противный ноябрьский дождь. Надя приподняла зонтик повыше и впустила под него однокурсника. От Антона пахло приятно и густо. -
– Чем это ты? На «Тройной» не похоже.
