Поняв, что рехнувшийся настроен серьёзно, методистка отправила его писать заявление на имя ректора. Булгаков, уже вошедший во вкус написания объяснительных и заявлений, вышел в коридор и столкнулся с «Крупской». На той была новенькая «дублёнка» до пят, удивительно шедшая девушке. В «дубе» Берестова смотрелась совершенной дамой.
– Привет! – она не стала скрывать радости от встречи. – Давно не виделись. Я всё хотела зайти, да заболела. Грипп с температурой чуть ли не сорок, провалялась дома неделю. Врача не вызывала, занималась самолечением – чай, аспиприн, малина. Грипп известное дело – лечи, не лечи… А на кафедре теперь допуск из деканата требуют, мол, раз справки нет, значит, просачковала. Маразм – все каникулы ходила, одна из всех, а теперь, видите ли, шлангом решила прикинуться. Прямо как на первом курсе, детский сад, «я больше не буду». И смех, и грех.
Булгаков, совершенно ничего не поняв, растянул губы, изображая улыбку. Разумеется, похвалить обновку однокурсницы ему и в голову не пришло.
– Ты-то как? Как этот мужик, что мы оперировали? Нормально? Уже выписали?? Ну не фига себе – шутишь, небось. Ты – мастер! Нет, никогда не поверю. Ну, правда? Поклянись.
– Чтоб я сдох…
Пока Берестова продолжала изумляться, ахать и охать, Булгаков вынул из сумки лист бумаги и сел писать.
З А Я В Л Е Н И Е
– А Виктор Иванович как? Взял себя в руки? Есть известия от его сучки? Что ты там пишешь – на красный диплом пересдать решил? Я вот тоже думаю…
Заявление так быстро оказалось в руках Нади, что Антон не успел среагировать. Она прочла раз, другой, со всей силы встряхнула головой, прочла в третий.
– Это ещё что? – подняла она глаза. – Опять твои безумства в духе «Египетских ночей» или что-то серьёзное? Ну-ка, рассказывай.
Антон отмахнулся и потребовал вернуть заявление, но Берестова порвала бумагу на самые мелкие кусочки, выбросила в урну, и, крепко-накрепко взяв Булгакова под локоток, вывела его на улицу. Она оказалась неожиданно сильной, тонкие и стройные пальцы её были сейчас цепкие, как плоскогубцы, а тяга неумолимая, точно у электровоза.
– А теперь – рассказывай, – тихо, но твёрдо сказала она. – И не вздумай выёбыв@ться – тут же полетишь мордой в сугроб. Итак?
Антон вынужден был подчиниться. Хотя ещё пять минут назад он был готов скорее откусить себе язык, чем делиться с кем-то из однокурсников, это оказалось легко, и чем дальше, тем легче. Они куда-то шли, совершенно не замечая дороги. Надя продолжала крепко держаться за локоть Антона, и слушала его так полноценно, точно она была разогретым песком, тут же впитывающим попавшую на него влагу. Слушать много труднее, чем рассказывать. И недаром «капиталисты» придумали науку дианетику и сделали основным её методом выслушивание – одитинг.
Антон рассказал всё, что случилось за эти две недели, опустив только про свой разрыв с Ниной.
– Одного только не пойму – кто стуканул! Это точно не Горальчук – того самого таскали к начмеду разбираться. Но хохол молодец – «я ничого нэ знав, и точка. Яки прэтензии до мэнэ? Ну яки прэтензии до мэне? Вот на Западной Украине»… Выговорёшник ему только впаяли, и из Ответственных перевели в рядовые. Так что зря мы его испугались – дядька классный…
– Это Шурик сделал. Ну, Александр Михайлович, – отозвалась Надя. – У него весь хабитус карьериста. Так что…
– Искрицкий?! Да ну, ты что! Шурик вот такой парень – могила! С ним в разведку можно смело идти. Ты его не знаешь совсем…
– «Иуда из Кириафа» твой Шурик, – убеждённо сказала Берестова. – Ты совсем в людях не разбираешься. Не веришь? Иди спроси – ему попало? Я тебя уверяю, что он – чистенький. Тут главное – кто первый стуканёт…
Метров пятьсот прошли в полном молчании.
– Да, мерзко всё это, – произнесла Надя. – Даже в голове не укладывается. Самая главная несправедливость в том, что тебе одному придётся отвечать.
– А кому ещё-то? Виктора Ивановича уволили. Тата отбрехался. Шурик…
– Да не о них речь,– с досадой прервала его Надя. – Почему я в стороне? Оперовали-то вдвоём. Я – такой же студент, как и ты, знала, на что шла. Значит, и отвечать будем вместе. Когда, ты говоришь, Бюро? 17-го? Я тоже приду.
Булгаков иронично взглянул на Надю, повертел пальцем у виска, обозвал её «декабристкой», сказал, чтоб даже не думала влезать – помочь она ничем не сможет, а вот напортить, в первую очередь себе – очень даже может.
– Если не хочешь «бесполезной и мучительной смерти» – сиди тихо. За меня подписываться не нужно…
