– За близость… – погасив мою театральность, просто сказала Света. – За близость между мужчиной и женщиной, между людьми вообще. Я сейчас не половой акт имею в виду. Он как следствие. А первоначально – что тебя удивляет, что тянет к этому человеку, а не к другому – близость, которую ты чувствуешь с ним. Что это за чувство такое, что ты знаешь его тысячу лет, откуда оно берется, хрен знает. Вот мы знакомы с тобой, – Света посмотрела на часы, – два часа тридцать девять минут! А, кажется, что ближе подруги не было никогда…
Мне захотелось поцеловать её. Я посмотрела ей в глаза. Она отвела взгляд. Кулончик на ключицах задрожал мелким «да-да-да». Что-то останавливало…
– Да… Я тоже так чувствую… – ответила я, убрав с её теплой щеки каштановую прядь, – знаешь, я однажды писала очередную хрень псевдолитературную и там у меня юная героиня должна была ехать в электричке. В обычной подмосковной электричке. Я задумалась, а чем там пахнет? Не мне, ровеснице Бальзака, которой везде воняет потом, мочой и безысходностью, а неиспорченной восторженной девушке? В этот момент позвонил знакомый мальчик, просто так, типа «привет-какдела-чеделаешь», я его и спросила: «Лёш, чем пахнет в электричке?» Он ответил, не думая ни секунды: «Сгоревшей травой и одиночеством». Представляешь? 21 год человеку! И всё! Одна фраза и понятно – мой человек. Я могу спросить у мужа, с которым прожили 20 лет, посреди разговора о чём-нибудь постороннем: «Чем пахнет в электричке?» «Чего? – он спросит сначала, а потом – «в смысле?» или «ты о чём?». А мальчик отвечает так, как я сама думала, но не успела еще в слова одеть. Что это такое? Не знаю…
– Я понимаю, о чём ты. Но это чувство может быть обманчивым. Кажется, что вы говорите на одном языке, а потом выясняется, что языком был член. У тебя что-то было потом с этим мальчиком?
– Ебсессно!
– Вот ты… боевая блядь, все-таки, – с явным удовольствием произнесла Света и махнула рукой, задев уже пустую бутылку из под Chateau Talmont урожая 2003 года. Бутылка слетела со стола, и, стукнувшись об угол шкафа, осыпалась на пол, как осыпается в сугроб пьяный китайский салют. То, что было целым еще мгновенье назад, лежало кучей мокрых осколков вокруг горлышка, покачивающегося из стороны в сторону, словно неразорвавшаяся граната.
– Мне кажется, наши отечественные бутылки так не распадаются на атомы с одного удара, – заметила я.
– Кажется, да… – растерянно проговорила Света.
– Знаешь, что? Тут палатка есть через дорогу, я сейчас! – я бегом выскочила в темный коридор, чтобы Света не успела меня остановить словами «да не надо, да мне уже пора, я, пожалуй, пойду…» Не хотела я их слышать.
Возле закрытой буфетной двери что-то большое и серое ковырялось в замке. Я вздрогнула от удивления.
– Ой! А я думала, я одна тут осталась!
Большое и серое повернуло ко мне белый блин лица, оказавшийся лицом матрёшки-железнодорожника. Тоже удивлённым.
– А ты-то чего тут? Темно ж! Я ж думала, ушли все!
– Горим на работе! – скаламбурила я, физически ощутив бессмысленность юмора как такового в этой ситуации.
– Аа, а я вот вернулась посмотреть, всё ли выключила. Уж до метро дошла, потом думаю, света-то нету, а я и не помню, выключила или нет. Так дадут, а там ж плита. Не могу вот замок открыть, застряло, что ль что-то. Ещё не видать ничо… – она, пыхтя, подёргала ключом в замке. В тусклом свете соседнего окна ее рука казалась живым серо-зелёным крабом, который пытается влезть в слишком маленькую норку замочной скважины. Дверь с надписью «Буфет» тряслась, но не поддавалась.
– Давайте я попробую, – предложила я.
– Ну, попробуй, – недоверчиво отошла в сторону женщина.
Я чуть покачала нагретый серо-зелёной клешнёй ключ и он, лязгнув и войдя глубже в замок, довольно легко два раза провернулся. «Что значит правильная глубина…» – подумала я нетрезво.
– Ну, слава богу, – выдохнула буфетчица. – Тебя как зовут-то?
– Татьяна.
– Недавно что ль у нас?
– Да.
– Ммм, а меня Антонина. Меня тут все знают.
– Мне винца бы бутылочку, Антонин.
– Буфет до четырех, – отчеканила буфетчица, но тут же исправилась: – Тебе какого? Белого, красного?
– А вы отличите белое от красного в темноте?
– А то как же! Они в разных углах у меня. Красное возьми, мы с девками пили, понравилось.
– Я лучше белое тогда, раз уж такой выбор. А деньги я завтра занесу, ладно?
– Ладно. Подходи, рыбу тебе оставлю.
– Вот спасибо!
Довольная, я вернулась в кабинет, держа добытую бутылку за горлышко, как остывшую дичь за шею. Так, наверно, чувствовал себя первобытный мужчина, таща добычу в пещеру. Свету я застала за уборкой пещеры. Она почти на ощупь наметала французские осколки советским веником на научный совок.
– Видала! – похвасталась я, тряся над головой добычей.
– О! – выпрямилась Света с совком в руке. – Как это ты так быстро?
– Буфет ограбила.
– А чего одну? – улыбнулась она.
– Ну, попробовать-то надо! Вдруг кислятина. Понравится, украду две.
Мы снова сели друг напротив друга, и я откупорила бутылку на удивление быстро. Сегодня мне везло на открытия.
– Фокусница! – похвалила Света.
